– Это вы?! Боже мой, я в неглиже!.. – он метнулся было к двери в соседнюю комнату, но вернулся, сконфуженно улыбаясь. – Присаживайтесь, позвольте, я за вами поухаживаю.

Он помог раздеться Катерине, которая от волнения всё медлила – её смущала некоторая двусмысленность визита, особенно в такое позднее время. Она намеренно не стала переодеваться, даже пресловутый крестик на шее оставила, и по тому, как хозяин номера упорно старался на него не глядеть, убедилась в верности своей догадки.

– Я очень рад, что вы пришли, – сказал он просто и поцеловал руку. – Прошу разрешения ненадолго покинуть вас!

Не сводя с неё взгляда, Астахов попятился в соседнюю комнату и через минуту вышел уже в вечернем костюме.

– Барышня, будьте добры, ресторан! – сказал он в телефонную трубку и спросил Катерину: – Шампанское?

Она как-то отчаянно кивнула.

– Пожалуйста, шампанское в четыреста третий номер! – продолжал говорить он по телефону. – Самое лучшее! Легкую закуску.

И заметив протестующий взгляд Катерины, которым она хотела прервать его, пояснил:

– Нам ведь надо поговорить, верно? Не волнуйтесь, я не стану превратно истолковывать ваш приход… Простите, я так был ошеломлен вашей красотой…

При этих словах Катерина мысленно поправила его: "Вовсе не красотой!"

– …вашей красотой, что запомнил только имя… Перефразируя Пушкина, я мог бы сказать о себе: рассеянность – его подруга от самых колыбельных дней!

– Не возражаю против одного имени, – улыбнулась Катерина. – А я вот ваше имя-отчество запомнила, Николай Николаевич!

– Эн в квадрате, – посмеялся он.

В номер постучали, молодой официант вкатил перед собой тележку с напитками и закусками. Ловко накрыв стол, он поклонился и бесшумно закрыл за собой дверь. Ресторан постарался на совесть! Стол даже с одной закуской выглядел великолепно: шампанское в ведерке со льдом и белоснежной салфеткой, от которого кругами расходились тарелки и вазы с нарезанными лимонами, апельсинами, мандаринами, какими-то заморскими фруктами, которым Катерина не знала названия, блюдо со всевозможными пирожными – ими можно было накормить целую женскую гимназию! Официант открыл шампанское, и в бокалах на свету оно искрилось и лопалось пузырьками.

Астахов поднял бокал.

– Я хочу выпить за знакомство. За настоящее. Вы мне, Катя, расскажете, кто вы, а я вам расскажу, кто я…

Катерина пригубила шампанское.

– Думаю, я знаю, кто вы… Дядя Ольги Лиговской.

И испугалась сама, как он опять побледнел, и предательски дрогнувшая рука плеснула вино на скатерть. Правда, он тут же справился с собой и спросил почти бесстрастно:

– Скажите только одно: она жива?

– Жива, – вздохнула Катерина.

– Почему вы вздыхаете? С нею что-нибудь случилось? – чувствовалось, что Астахов еле сдерживает себя, чтобы не засыпать её вопросами.

– Мы не виделись пять лет, потому я до последнего дня ничего об Ольге не знала… Кстати, теперь она не Ольга!

– Как? – глупо спросил он. – Почему вдруг племяннице понадобилось менять вполне обычное имя?

– Когда мы с нею познакомились, Оля уже жила по чужому паспорту. Тогда она была Наталья Сергеевна Соловьева.

Николай Николаевич не замечал, что он шевелит губами, повторяя за Катериной непривычное имя.

– Мы разыскивали её. К сожалению, это удалось лишь перед самым моим отъездом в Берлин, потому я и не знаю подробностей… Знаете, Николай Николаевич, я как будто предчувствовала нашу встречу! Этот крестик – я же знаю, что он фамильный, астаховский – я никогда прежде не надевала, а тут… И когда вы на него смотрели, я всё поняла…

Она так разволновалась, что на какой-то момент потеряла способность связно излагать свои мысли.

– Катюша, что вы, успокойтесь, – он взял её руку в свою и крепко сжал. – Выпейте шампанского.

И заставил её выпить почти полбокала. Вино и впрямь подействовала на неё успокаивающе, будто его пузырьки разжижили кровь, заставили бежать быстрее. Катерина откинулась на спинку стула и, заметив, что её рука до сих пор в его руке, улыбнулась. Астахов улыбнулся в ответ, но не дернулся, а задержал свою руку, как бы убеждаясь, что она полностью пришла в себя.

– Вот и славно! – он поцеловал её пальцы и, слегка отодвинувшись, попросил: – Теперь расскажите, как вы познакомились с Олей.

Катерина поняла, что он переводит разговор на другую тему намеренно; его глаза за стеклами очков смотрели на неё одновременно с интересом и с беспокойством, и оттого, что Николай Николаевич так беспокоился о ней, Катерине вдруг захотелось рассказать ему всё о себе: не приукрашивая и ничего не скрывая…

– Пять лет назад я жила в небольшом украинском селе, которому в одночасье пришлось оказаться на перекрестке дорог войны. Мой муж, с которым мы прожили после свадьбы всего месяц, погиб на фронте. Умерли или погибли к тому времени и мои, и его родственники, так что жила я в своей хате одна-одинешенька, без родных, без надежды на то, что в ближайшем будущем в моей жизни что-нибудь переменится, как вдруг в наше село приехал цирк!

Теперь-то я понимаю, что это была просто маленькая цирковая труппа: двое взрослых мужчин, мальчик-подросток и девушка. Но для селян, уставших от войны и беспросветной жизни, это был просто цирк, понимаете? Зрелище, развлечение, праздник! Потому мои бесхитростные односельчане приняли артистов не просто с восторгом, а с некоторой долей преклонения.

– Девушкой-артисткой была Ольга?

– Она, – Катерина запнулась, подыскивая слова: оказывается, рассказывать о себе неприятные вещи человеку, чье мнение тебе небезразлично, не так уж просто…

Катерина помолчала, но рассказывать ВСЁ так и не решилась, потому что свой тогдашний порыв сегодня она оценила совсем по-другому. Как объяснить это ему, интеллигентному, благополучному, почему она пригласила к себе на ночлег совершенно незнакомого мужчину? Иными словами, просто предложила ему себя! Объяснить, что на самом деле она не такая, что устала от одиночества в четырех стенах, без человеческого общения? Но ведь она могла позвать к себе ту же Ольгу…

Чего о том жалеть? Подумаешь – горе, а раздумаешь – власть Господня. Не сделай она тогда глупого, с теперешней точки зрения, шага, так и жила бы в своей Смоленке. Нет, повернись всё с начала, опять так же поступила бы, потому что Герасим был послан ей судьбой. Он не только не осудил её тогда, не обидел ничем, а полюбил, повез на родину знакомиться с родителями. Вёз, да не довёз!

Никто не имеет право осудить её за это! Да и надо ли Астахову знать?!

– Так получилось, – сказала Катерина, – что я стала им помогать: то продавать билеты, то к выступлению одевать, то на гармошке играть…

– Вы умеете играть на гармони? – улыбнулся Николай Николаевич.

– Какое там умение? На слух мелодии подбираю… Может, из-за одного этого они меня с собой не взяли бы, но налетела Полина.

– Полина?

– Атаманша бандитская. Их тогда белые шибко побили, вот она и решила хоть на нас отыграться. Собрала на майдане сельчан и предложила желающим купить за мешок картошки поручика, которого они в бою в плен взяли. Вряд ли они бы его кому отдали, просто, видимо, хотели проверить, нет ли среди нас сочувствующих…

– Человека – за мешок картошки! Ну и дикость!

– Дикость – не дикость, а Ольга на эту уловку поддалась. Никто из товарищей остановить её не успел, как она выскочила и закричала: "Я хочу его купить!" Только потом я узнала, что хотела она этим самым крестиком за поручика расплатиться… Тогда и пришлось мне за ружье взяться, тем более что Полина моих отца и свекра до того собственноручно жизни лишила!

– Выходит, вы спасли Ольгу?

Катерина смутилась.

– Вначале я её, потом – она меня. Мужчины почему-то в тот день будто заговоренные были, не то чтобы Полины боялись, а как-то медленно на эти события реагировали…

– Это бывает, – кивнул Астахов, – синдром толпы, которую гипнотизирует кровавый диктатор… Массовые казни как раз этому способствуют…

– Вот и получилось, что в первые минуты только мы с Ольгой и вступили в бой.

– Значит, Оле… пришлось кого-то убить?

– В человека ей пришлось стрелять впервые. К счастью для меня, рука у неё не дрогнула. Но как она потом рыдала!

– Бедная девочка, – прошептал Астахов и, вспомнив что-то, оживился: – Значит, пригодились ей мои уроки стрельбы?

– Еще как пригодились!

– И учить её, Катюша, было для меня удовольствием – в ней этот талант был прям-таки от Бога… В тринадцать лет она у моих друзей-военных выиграла пари, выбив в тире десять очков из десяти!

– Догадываюсь! А как вы думаете, Николай Николаевич, с каким номером Оля выступала?

– Хотите сказать, стреляла?

– С завязанными глазами тушила выстрелами свечи, стреляла на звук… Когда мы выступали у анархистов…

– У анархистов, – эхом повторил Астахов. – Девчонка, которую причесывала горничная, обстирывала прачка… Которая валялась на софе с мигренью и плохим настроением…

– Стирать она научилась сама. Причесываться тоже. А на мигрени у неё просто не было времени.

– А что было потом?

– Потом она вышла замуж. За того самого поручика. Его звали Вадим Зацепин. Нам тогда пришлось взять его с собой – на нём от побоев бандитских живого места не было. Ничего, вылечили… Он тоже цирком увлёкся, фокусы изучил, иллюзионистом выступал. Я у него ассистенткой была.

– Скажите, Катя, а Ольга так с этим Зацепиным и живёт?

– Увы, Николай Николаевич, вместе им пожить не пришлось. Вышли мы из церкви, а по улице навстречу едет отряд белых. И среди них тот, кто Вадима близко знал и, кажется, смертельно ненавидел. Словом, дали ему время лишь с молодой женой попрощаться, да и забрали в контрразведку. Думаю, они больше не виделись, потому что впоследствии её мужем стал совсем другой человек.

– Господи! – вырвалось у Астахова, хотя он и мысленно дал себе слово больше Катерину не перебивать. – Жизнь будто отомстила Ольге за прежнюю безоблачность и безмятежность! Выходит, зря я так оберегал её от неприятностей и реалий окружающего. Только усугубил этим её трудности.