— Знаю. Но ты — очень сильный и активный мужчина, — роняет взгляд на уровне ширинки. — Знаешь же, что беременным нельзя заниматься сексом много и часто. Грань очень шаткая. Многое под запретом. Можно лишь немногое. Выходит не так, как иногда хочется мужчинам… Я хочу остаться.

Приехали. Мне ясно, что Мадина мне свои щели сейчас предлагает. От воспитания, про которое пел Казбек, и следа не осталось. Ни правильности, ни скромности.

— Кем же ты будешь? Моей шлюхой? Подстилкой быть хочешь? Иного варианта нет, запомни.

Захват пальцев на моём колене крепчает. Мадина молчит, но двигается ещё ближе, ведя пальцами выше. Царапает пряжку ремня, доставая.

— Я знаю и умею, как надо, — улыбается, вперив взгляд в брюки. Вытаскивает ремень, распускает ширинку. — Я готова быть нужной тебе.

— Нужной? Думаешь, тебе есть что мне предложить особенного?

Хмыкаю, разглядывая её позу. Вот и благороднейшая из дочерей Казбека. Лучшая. Правильного воспитания. Пришла на роль подстилки себя предлагать. Сама на болт ртом насаживаться готова. Не брезгует торговать своей шкурой. Лишь бы под влиятельным хером лежать.

— Я согласна на всё, — облизывает губы, увлажняя. Явно к болту примеряется ртом рабочим. — На всё, — рукой к трусам тянется.

— Встань, — обрубаю, руку отбрасывая.

— Но я…

— Встань и ляг животом на стол. Вытяни руки вперёд. Ладонями вниз… — подстёгиваю взглядом. — Ну, хули медлишь? Хочешь быть нужной? Спускай все шмотки, что есть на тебе, и жопу мне свою подставь. Посмотрю, на что ты готова, чтобы остаться…

Глава 89. Зверь

Жду. Сделает или нет?

Мадина поднимается, отряхивая ладонями складки на платье.

— Двадцать минут, Мадина. Потом здесь начнётся пожар… — ухмыляюсь.

Дочь Казбека решительно подходит к столу.

— Раздеться полностью? — спрашивает услужливо. — Или достаточно просто спустить трусики?

— Как тебе удобно. Мне похер на антураж. Главное — твоя дырка.

Действия Мадины немного острые и резкие. Но действует без промедления. Время поджимает. Исаева подбирает подол длинного платья, до самой талии. Ложится на стол животом. Спускает трусы вниз. Они у неё чёрные, кружевные. Полупрозрачные. Нихрена не скрывают. Укладывается поудобнее, оттопыривая свой зад повыше.

Сейчас передо мной не девушка, но падаль. Готовая и ртом, и жопой отрабатывать.

— Не боишься, что болтом жопу тебе порву? — спрашиваю, вытягивая ремень из петель.

— Не боюсь.

— С чего бы? Трахалась раньше в задницу? — хмыкаю, похлопывая ремнём по ладони. — Смотри. Я честность люблю. Рваные дырки с кровью мне не нужны. Ты же целка вроде.

— Не порвётся ничего. Уже было, — выдыхает тихо. — Девственность не помеха. Когда знаешь, чего хочешь.

Вот тебе и правильная девственица. И в зад давала, и ртом брать умеет. Хочет через болт на шею залезть, чтобы в жизни устроиться.

Это привычное дело для сосок, вообще-то. Но впервые я вижу, как дочка из «хорошей семьи» себя на дно так быстро опускает. Добровольно. Её никто не принуждает. Сама в подстилки записывается.

Приготовилась. Расслабилась. Ждёт.

Только ли бабки её интересуют? Или что другое? Мадина — баба с гонором, себя высоко ценит, несмотря на то, что дырки по дешёвке продавать пришла. На большее надеется. Думает, завлечь умением глотать под корень, а потом вертеть начнёт.

Ни хера… Но проучить шкуру надо бы!

Опускаю ладонь на её задницу смуглую. Мадина тазом подмахивает навстречу. На трах приглашает. Болт в трусах спит. Намертво. Как будто медведь в зимней спячке. Вот что значит, на одну бабу повело — на других даже не напрягается. Хотя тут мне открыт полный доступ — еби, куда хочешь, пока пар из ушей не повалит.

— Значит, жопа твоя разработана чётко. Что ж…

Поднимаю руку с ремнём повыше. Опускаю быстро. Снова взмах и удар. Несколько раз. Визжит. Орёт диким ором. Бьётся на месте. Когда пряжкой металлической хлобыстнуло по коже, мгновенно выбив до синевы.

— Пошла нахер, — толкаю рукой. Не удержавшись, падает.

Ничего в ней нет красивого и чистого. Трусы в ногах болтаются, волосы всклокочены, поза побитой шлюхи.

— Твоя жопа мне и даром не нужна. Вали. Или можешь моим людям свои дырки предложить. Вдруг кто-то подберёт, на пару раз сойдёшь… Для кого-то. Не для меня.

В дверном проёме появляется Пятый. Придерживаю Мадину за плечо.

— Пятый, тебе Мадина нравится? Она тут свои дырки в пользование предлагала.

Пятый склабится.

— Не-а, я таких не люблю. Мне бы чего попышнее, чтобы в сиськи мордой упасть и забыть обо всём на свете, а тут… — презрительно кривится, сплёвывая. — Не-а… Если только с голодухи на такую полезу.

— Я не ш-ш-шлюха! — взвизгивает. — Нет! Не смей меня так… опускать!

— Сама себя опустила. Слышь, Пятый, свистни Вялому. Кажется, его братва была не очень довольно, что из дома ничгео брать нельзя? Так тут добровольное имущество на общак имеется, — киваю на Мадину.

Она испуганно глаза таращит.

— Не надо… — тихо. Потом громче. — Не надо! Я не хочу! Твоей могу стать. Всё, что угодно. Всё… Но только не так.

— Ты мне не нужна…

Мадина корячится на полу, оттопырив до сих пор голую задницу, цепляется за штанину брюк, умываясь слезами. Трясу ногой.

— Пошла на хер. Или тебя через пять минут по кругу пустят.

Это её подстёгивает. Быстрее всего. Мадина торопливо поправляет одежду. Пальцы и губы трясутся нервной, злобной дрожью. Шипит что-то себе под нос. Как кобра. Голову бы отрезать гадине, как её отцу и дяде. Жду, что выплюнет оскорбление или выкинет что-то. Но Мадина язык прикусывает и выходит торопливо, почти бегом. Сукой побитой покидает дом своего отца.

Ещё раз обвожу взглядом дорогую лепнину, обилие бархата и тяжёлых тканей. Много бабла сюда влито, очень много… Исаев не бедствовал, но хотел укрепить своё положение. Ещё больше.

Не выйдет.

— Ну так, начинаем?

— Да. Начинайте. С камер все записи сняли? — уточняю. Проверить хочу, чем жили Исаевы.

— Сняли. Отвезём, прошерстим.

— Тогда начинайте.

Дом быстро занимается огнём. Весёлым и голодным. Он жрёт всё, несмотря на ценность. Огню плевать на количество нулей в ценнике.

Передвигаюсь к другому дому. Проверив, что внутри никого не осталось — ни людей, ни животных, даю отмашку.

Это долго и муторно. Но лучше самому проверить всё. Чтобы не было лишних изуверских жертв.

***

Впереди ещё треть квартала, а запах гари въелся под кожу. Из-за рёва огня и пожарных сирен едва различаю звон телефона.

— Да.

— Зверь, хача надо бы в больничку, — голос Дрона слышится беспокойным.

— Что с ним? Ты говорил, выкарабкается.

— Говорил. Но сейчас он на волоске от смерти. Пульс, дыхание, температура. Отъезжает к праотцам, короче, — докладывает Дрон. — Здесь у нас не полноценная палата. Оборудование не всё… — оправдывается.

Зубы стискиваю, понимая, что клиника Исаевых пустует сейчас. Без персонала. К тому же доверия к оставшимся нет почти — всех проверить следует.

— Вези его в восстановительный центр. Живо!

— Тебя дождаться?

— Нет! Везите. Пока я доберусь, время потеряете.

Внутри беспокойство растёт. Вроде Ризвана предателем назвали. Не без причин. Есть у него грешки и тайны в прошлом. Но тревогу не выгрызть из нутра так просто. Она рвёт по-живому. Совесть упрекает, что иначе можно было сделать. Он и не сопротивлялся…

Но поздно уже.

Дел наворотил — теперь отвечать придётся.

— Пожарные рвутся со шлангами, — докладывает кто-то из людей. — Чё делать?

— Пусть приглядывают, но не суются. Кто у них за главного? Горденко? Набери его…

Переговоры занимают время. Тут поговорить, там обещать подмазать, чтобы оформлено было всё, как надо. Без лишних проблем.

Выматывает. Жилы по одной тянет противно. Не отойти. Выдвинуться в центр, куда отвезли Ризвана, получается только через часа три, не раньше. Пятый за руль тачки садится и управляет молча. Воздух в салоне тянет копотью и чем-то резким, удушающим.

Непонятное ощущение. Как будто тучи сгущаются. Но вроде доложили, что всё ровно — Ризвана определили в реанимацию. Подключили к аппаратам, взяли анализы необходимые.

Но едва тачка начинает тормозить, выпрыгиваю. Не дождавшись, пока остановится. Вверх несусь, как будто пятки горят. Едва не впечатываюсь во врача, кричащего что-то о бахилах и халате. Предложенный халат на спине трескается, стоит лишь руки вперёд вытянуть.

— Другой сейчас принесу, — пытается выслужиться медбрат.

— Похрен. Так зайду.

— Но там реанимация. Туда нельзя… Нельзя же, — семенит следом.

Мне самому нужно Ризвана увидеть. Жжёт этим чувством. Сильно.

Наплевав на возражения и предупреждения, захожу в отдельную палату. Взгляд сам мечется из угла в угол. Лишь потом на кровати останавливается. Потому что тело, лежащее под одеялом, не очень-то смахивает на крупного Ризвана.

Отдёрнув тонкое одеяло, вижу доктора. Связанного по рукам и ногам. Спящего. Вкололи ему что-то.

— Твою мать!

Грохочу кулаком по какому-то писклявому аппарату, показывающему зелёные синусоиды на экране.

— Где он? Блять?!

Выметаюсь в коридор. Ищу своих.

— Почему не дежурили у палаты? Ризван свалил!

— Как свалил? — бледнеют. — Он же лежачий. Почти труп.

— Это вы — трупы. Мясо помойное!

— Нам не разрешили, — оправдываются. — Сказали, в коридоре есть охранник больницы. Вход только по коду…

— Да, блять, я видел того охранника, который даже хрен свой из-за пуза не видит!