– И первый приличный трах за последние сорок лет, – добавил Мередит. И тут он заметил Лизандера: – Ну что, солнышко. Как ты?

Увидев на другом конце стола Боба, погруженного в музыкальную страницу «Обсервера», Лизандер порозовел и пробормотал:

– Где Китти?

– Во всяком случае, не в себе, бедный ягненочек. Она бросила соль нам в кофе. Потом, когда я очень вежливо попросил у нее немного масла для наших круассанов, она достала из холодильника два фунта и бросила на стол, как слиток золота.

Несколько старых дев, тщетно ожидавших священника к заутрене в церкви Всех Святых в Парадайзе, были ошеломлены видом бедной маленькой миссис Раннальдини, всегда такой тихой, незаметной, которая прибрела в белом бальном одеянии с кровоточащими ногами и, сжавшись на задней скамье храма, жалобно всхлипывала:

– О, пожалуйста, Господи, помоги мне, помоги мне.

Мисс Крикдейл, насмотревшаяся на адюльтеры Парадайза, побежала к телефонной будке, чтобы позвонить Мериголд и попросить ее забрать Китти.

– Я думаю, бедная малышка окончательно тронулась.

– Надо полагать, что прошедшей ночью только ты, Ларри и я не попали в Аид, – сказала Мериголд, усаживая Китти напротив плиты и вручая ей чашку черного кофе, чтобы согреть замерзшие руки. Ее зубы стучали между голубых губ. На ней было старое овчинное пальто поверх изорванного наряда весталки-девственницы.

Мериголд готовилась к визиту Рудольфе, который должен был вот-вот подъехать осматривать «Парадайз-Грандж». С окнами, занесенными снегом, дом выглядел прекрасно. Если бы еще картины, его украшавшие, не ушли на аукционы Сотби... Ларри отсыпался наверху. Они оба пришли к выводу, что давно уже так не веселились на вечеринках.

Увидев, что Китти немного успокоилась, Мериголд заговорила более откровенно.

– Я знаю, что Лизандер был с тобой в постели, Китти, дорогая. Ты ему очень нравишься, но ведь он был в постели и со мной, и с Джорджией, и я боюсь, он просто не в состоянии противиться любому влечению, тем более что в постели-то он просто гений. Он знает, как заставить тебя чувствовать себя и желанной, и милой, и красивой.

Видя, что Китти вздрагивает от каждого прилагательного, Мериголд почувствовала, что кто-то должен поступить жестоко, чтобы сделать в результате добро.

– Он собирался отправиться в постель с Рэчел, у него был роман с Мартой в Пал м-Бич и еще Бог знает с кем в Парадайзе и помимо него, а теперь – Гермиона. Я знаю, это тебя потрясло, но надо смотреть правде в глаза, он же плейбой, только и думающий, где бы чего урвать да кого бы трахнуть.

Китти сделала глоток кофе, такого горячего, что у нее глаза увлажнились.

– Я думала, что он изменился.

– Мужчины не меняются, – сказала Мериголд, – только меняют партнерш. И Лизандер будет не вернее, чем Раннальдини, но здесь хотя бы ты живешь в роскоши.

Китти заплакала:

– Но я же люблю его, Мериголд.

– Потому что он такой добрый. Но это же совсем другое дело. Он берет женщин не размером того, что у него в штанах, а тем, что он хороший и умеет слушать.

Вернувшись к Раннальдини, Китти позволила себе один звонок. Этого ей было достаточно.

– Убирайся, – вопила она, прорываясь сквозь мольбы Лизандера. – Ты даже хуже, чем другие. Ты думаешь только о сексе. Я не хочу тебя больше видеть.

Полчаса спустя сгорели и последние надежды Лизандера. Он услыхал шаги по тропинке, ведущей к коттеджу «Магнит», но когда подбежал к двери, то нашел только записку от Боба, приглашавшего его на следующий день на обед в Лондон:

«Нам с тобой надо серьезно поговорить о Гермион»е.

52

На следующий день перепуганный Лизандер приехал на Реднор-Уок. Вызовет ли его Боб в суд в качестве ответчика или просто призовет больше не трахаться с Гермионой? Дом был очень хорош и уж декорирован никак не в стиле Гермионы. Огненно-оранжевые занавеси на окнах гостиной были задернуты, на полу лежал большой белый ковер, вытканный голубыми цветами, а вдоль оштукатуренных стен висели полки с книгами по музыке, партитурами, записями Гермионы, скорбным клоуном Пикассо и нежным осенним золотым лесом Котмена.

Огромный портрет Гермионы в роли Донны Эльвиры отражался в большом зеркале в позолоченной раме над камином. Лизандер повернулся спиной к этим двум изображениям, но никак не мог отвернуться от фотографий этой старой сучки, развешанных везде. Изысканные запахи вина и трав доносились из кухни. Несмотря на жгуче-холодный день, в доме было достаточно тепло. Боб встретил его в серой полосатой рубашке, заправленной в джинсы, демонстрирующие плоский живот и самые стройные бедра в Глочестер-шире.

Лизандер, который, казалось, последние дни только и делал, что мерз, почувствовал страстное, почти до слез доводящее облегчение от такого дружелюбного тепла Боба.

– Входи, дорогой мальчик. Ты такой замерзший, что тебе нужна собачья шкура. Доброе утро, Джек. Отпусти его. Здесь кошек нет.

Усадив Лизандера в бледно-оранжевое с белыми полосками кресло рядом с потрескивающим огнем, он открыл бутылку розового шампанского:

– Как доехал?

– До Ратминстера ужасно. А дальше дорогу посыпали песком.

– А я вот уже какую ночь слушаю скрип собственных зубов, – заметил Боб, осторожно вытаскивая пробку. – Ну и вечерок выдался. Это же жуткая проблема собрать вовремя оркестр на репетицию после такого похмелья. Сегодня вечером мы играем дьявольски сложную пьесу Вила-Лобоса в «Фестиваль-Холле». Предполагалось, что Хлоя будет петь «Les Nuits d'ete», но у нее что-то со спиной или где-то там еще.

Боб одарил Лизандера своей усталой очаровательной улыбкой, передавая ему стакан:

– Ты пришел в себя?

– Нет.

Боб лениво поправил желтую китайскую шелковую шаль, наброшенную на пианино, и переставил вазу с глазурованным орнаментом, наполненную светло-голубыми гиацинтами. Затем, усевшись напротив Лизандера, поднял стакан:

– За мое освобождение. Это настоящий «Дом Пе-риньон» 1982 года по причине действительно красного дня календаря. Я даже не могу сказать тебе, как я благодарен. Я уже пятнадцать лет молюсь, чтобы кто-нибудь избавил меня от Гермионы.

Челюсть Лизандера отвалилась, как трап на пароходе.

– Раннальдини слишком недостижим, чтобы я мог предложить ему такой брак.

Боб аккуратно разглаживал золотистую фольгу от шампанского тщательно ухоженным ногтем большого пальца.

– Тем более что он мой музыкальный директор, и если я вызову его в суд в качестве ответчика, скорее всего он просто уничтожит меня, да и оркестру больше не нужны скандалы. Ну а тут, – мягко добавил он, – я заснял тебя и Гермиону на видеокамеру, и теперь я дома и трезвый.

– О Господи! – Лизандер сделал громадный глоток шампанского. – Вообще-то я не предполагал, что мы с Гермионой соответствуем друг другу. Она потрясающая певица и потрясающая женщина, и все такое прочее, и наверняка считает меня дурачком и совершенно немузыкальным человеком, и потом, я сомневаюсь, что смогу содержать ее.

– Тебе придется подумать об этом, – неожиданно холодно сказал Боб. – Гермиона-то, во всяком случае, сможет содержать себя. И тебе не придется больше работать. Но поставлен ты будешь в тюремные условия, ты станешь чем-то вроде ремешка от сумочки в ее руке; ну а в постели она волшебница – впрочем, ты знаешь.

Лизандер позеленел, его лицо покрылось каплями пота.

– Да я не помню. Клянусь тебе, Боб, я был не в себе. Одна из причин, почему я чувствую себя ужасно, – это то, что ты всегда был по-настоящему добр ко мне. Я и не думал трахать ее.

– Следовательно, ты не собираешься быть с ней?

Н-нет, пожалуйста, нет, – заблеял Лизандер.

– И это после того, как ты ее так ужасно скомпрометировал. Да ты хоть понимаешь, что она может нанять самых крупных адвокатов в мире.

Боб долго вглядывался в искаженное ужасом лицо Лизандера, а затем затрясся от хохота.

– Какая жалость! Я-то рассчитывал, что мне здесь удастся ее навесить. Но я не думаю, что ей нужен мнимый муж, а Козмо – мнимый отец.

– Но я-то думал, что ты обожаешь ее, – произнес Лизандер в жутком смятении.

– Да она мне до смерти надоела, – равнодушно ответил Боб.

Он встал, пригладил остатки белокурых волос, глядя в зеркало, и присел на ручку кресла, в котором находился Лизандер.

– На следующий вечер после того, как вы с Гермионой побывали в постели, ты напомнил мне белые фиалки Меттью Арнольда, которые дети нарвали, а когда их позвала няня, бросили умирать на полянке. Ты слишком тратишь себя на женщин, – мягко добавил Боб.

У Лизандера широко раскрылись глаза. Он почувствовал, что краснеет, и ему захотелось стать совсем маленьким. Боб все приближался. Глянув вверх, Лизандер разглядел свежую побритость Боба, его безволосые ноздри над длинной и широкой верхней губой и большие добрые глаза, почти лишенные ресниц.

– Вероятно, ты был слишком пьян, чтобы вспомнить, что происходило во время твоего спектакля прошлой ночью, – Боб положил легкую руку на волосы Лизандера. – Я же, клянусь тебе, видел самое потрясающее из всего, что мне приходилось видеть. – Он медленно поглаживал напряженные щеки Лизандера другой рукой. – Я знаю, тебе бы хотелось посмотреть эту кассету.

– Ни хрена подобного!

Лизандер так стремительно вскочил на ноги, что чуть не сшиб Боба на пол.

Джек оставил исследование плюшевого медведя в углу и яростно гавкнул.

– Ну ты успокоился, успокоился? – оправившийся Боб двинулся к своей добыче.

– Успокоился. – Охваченный паникой Лизандер укрылся за пианино.

– Как стыдно, – вздохнул Боб. – Ты поймешь, что мужчины более благодарны и менее склочны. Ну хорошо, давай-ка обедать. Мередит!

И Мередит засуетился. Погруженный в мясницкий фартук, он еле дотащил большое блюдо голубого дельфтского фаянса с омарами, запеченными под белым вином и анчоусным соусом.

С грохотом уронив ноты на клавиши, Лизандер еще шире раскрыл глаза: