— Я в порядке, — голос звучит немного сипло и грубовато, но я знаю, что он не обидится. 

 — Ладно, — не взглянув на отца, Андрей направляется в мою сторону. Остановившись рядом, заглядывает в глаза и, очевидно удовлетворившись увиденным, мягко касается моего плеча и выходит за дверь.

 Я фокусируюсь взглядом на отце и, заставив себя сдвинуться с места, прохожу в центр гостиной. Если в первые секунды, как он меня заметил, в его лице промелькнуло замешательство, то сейчас папа полностью взял эмоции под контроль и выглядит совершенно невозмутимым. 

 — Все, что я услышала, было правдой?

 Отец слегка приподнимает брови в спокойном удивлении.

 — А что ты услышала, Яна?

 — Пап, пожалуйста, не надо со мной как с дурочкой. Я за Андреем следом пошла, потому что за тебя беспокоилась. Думала, он ненароком может что-то сказать, от чего тебе станет плохо, и тогда я его остановлю. Поэтому слышала все. 

 — Ну и? — не меняя тона, осведомляется он. — Решила меня пристыдить? Не стоит, Яна. Я ни о сделанном, ни об одном сказанном слове не жалею. Все это он заслужил за то, что предал мое доверие, и ты не имеешь к этому никакого отношения. У нас с ним свои счеты.

 В моем состоянии его холодная невозмутимость равносильна издевке, и неожиданно для себя самой меня прорывает:

 — Ты считаешь, что я здесь ни при чем?! Что два близких мне человека развязали войну?! Ты поджег его склад! Там могли погибнуть люди… дети могли лишиться родителей просто потому, что я, по твоему мнению, выбрала не того человека! 

 — Не нужно повышать голос, Яна. Никто не пострадал, так что драматизировать не вижу смысла.

 — Ты даже сейчас это делаешь, пап, — от обиды пальцы сжимаются в кулаки, царапая кожу свежим маникюром. — То, о чем говорил Андрей: не относишься ко мне как к взрослой. Я все это время боялась, что его терпению придет конец и он поставит меня перед выбором: либо ты, либо он. Переживала, что из-за гордости прекратит ваше общение, и я буду чувствовать себя виноватой. А оказалось, что все наоборот: Андрей все это время пытался смягчить ситуацию и молчал о развязанной тобой войне! Сейчас благодаря тебе я чувствую себя вдвойне предательницей. Я думала, что нужна тебе здесь, чтобы поддержать. Чувствовала свою вину за то, что меня не было в Штатах на операции, поэтому бросила все: работу, Андрея, когда была ему необходима… А оказывается, это просто твой план — увезти меня подальше от него и подсунуть Даянову. 

 — Ты думаешь, я не хотел видеть тебя рядом?

 — Ты наверняка хотел, но ведь первопричина не в этом. Почему не позвал меня в Штаты, когда это действительно имело колоссальное значение? Я имела право знать. 

 — Когда у тебя свои дети появятся…

 — Пап. Я все это уже слышала. Мне двадцать четыре, и у меня есть свои мозги. Ты хочешь доказательств, что я уже взрослая? Это я выбрала Андрея. Я первая подошла к нему. Сделала его своим первым мужчиной обманом, потому что он меня не узнал. Он предлагал мне уйти с работы, говорил о вашей дружбе и как она важна для него, отталкивал меня — я все равно перла как танк, потому что всю жизнь мечтала о нем. Это не минутная прихоть маленькой девочки. Мои чувства к нему зрелые, и ты так упорно отрицаешь их, потому что не хочешь признать, что я выросла.

Побагровевшее с первыми фразами лицо отца постепенно возвращает здоровый оттенок, и его голос звучит чуть мягче.

 — Я никогда не приму его в качестве твоего избранника, Яна, хотя бы потому, что он предал мое доверие.

 — Ты тоже предал мое доверие буквально на днях. Ты мне соврал, когда я задала тебе прямой вопрос. Почему? Ты ведь всегда говоришь правду.

 — Потому что есть дела, о которых тебе не следует знать.

 — Нет, папа. Ты соврал, потому что боялся меня потерять. Знаешь, отчего мне больнее всего? Оттого, что ты не принимаешь меня такой, какая я есть. Я тебя всегда принимала, даже когда одноклассницы дразнили тебя бандитом, ни на секунду не сомневаясь, что у меня самый лучший папа на свете. И это не потому, что я наивная дурочка, которая не видит дальше своего носа: я знаю о тебе больше, чем ты можешь предположить. И про дело о смерти Порохова, в котором тебя обвиняли, я тоже в курсе. Просто моя любовь к тебе настолько сильна, что я научилась жить с мыслью, что мой идеальный отец неидеален для остального мира. Я справилась с этим, когда мне исполнилось четырнадцать, и всегда думала, что могу рассчитывать на взаимность.

 — Много ты не понимаешь еще, Яна. Нет у тебя с ним будущего. 

 — А с кем есть? С Даяновым? Я ведь терпела его присутствие все эти дни только из-за тебя. Думаешь, что я, как ребенок, захотела лошадку, а ты меня обманом отвел в другой магазин, купил зайца, и я про нее забыла? Сначала Шевченко, урод Костюков, кокаиновый торчок Лапин, Дудинский приставучий, теперь Даянов. Смирись, пап. Не выберу я ни одного из них, потому что уже нашла себе идеального мужчину. 

 Эти слова я произношу, не скрывая раздражения, на что отец фыркает.

 — Я понимаю, что Андрей не совсем тот, кого ты видел рядом со мной. Да, старше, да, у него не кристальное прошлое, далеко не девственник и твой лучший друг. Просто так получилось, пап. Я влюбилась в него, когда мне было восемь, и оказалось, что на всю жизнь. Иногда и сама не могу поверить, что у нас все получилось, и что он из всех женщин выбрал меня. Я не откажусь от этого шанса, пап, потому что Андрей делает меня счастливой. Просто вслушайся в мои слова: я впервые в своей жизни счастлива во всех смыслах. Я ведь тебя тоже никогда ни о чем не просила, а сейчас прошу: уважай мой выбор, даже если он тебе не по душе. 

 От волнения и под напором эмоций мое дыхание учащается, и приходится приложить ладонь к груди, чтобы его успокоить. Пожалуй, еще никогда в жизни я не была так откровенна и никогда настолько не хотела быть услышанной. 

 — Я выслушал тебя, Яна, а теперь послушай ты. Смолин - это ошибка. Влюбилась ты в придуманный образ, твоей любви он недостоин и никогда достоин не будет. Ваши отношения я никогда не приму.

 Сердце падает, и впервые за всю жизнь я ощущаю полнейшее опустошение и бессилие. Я начинала говорить в полной уверенности, что отец смягчится, ведь по-другому, когда любишь, и быть не может. Но по ту сторону стена, до которой не достучаться. Человек, который, как я думала, всегда и во всем меня поддержит, попросту отворачивается от меня.

 — Ты очень жесток, пап, — эти слова мне приходится проталкивать сквозь растущую боль в груди. — Ты ставишь меня перед выбором.

 — И кого ты выберешь? Человека, который дал тебе все, или того, с которым толком не знакома?

 — Ты всерьез спрашиваешь меня об этом сейчас?

 — Я уже сказал, что твой выбор не приму. Так что давай уж сейчас выясним, кого я всю жизнь воспитывал. 

 — Пап… — на секунду я лишаюсь дара речи, не в силах поверить в услышанное. Что он впрямь может выставить мне ультиматум.

 — Что, Яна? — голос отца звучит настойчиво и с вызовом, пока он сверлит меня гневной синевой своих глаз. — Простой вопрос. 

 — Я тебя не узнаю или просто не знаю. За что ты так со мной? Почему я должна выбирать между семьей и возможностью быть счастливой?

 — Потому что у тебя еще будет счастье. Но не с ним.

 — Ты ничего не знаешь обо мне и о нем, пап. И я не выберу тебя, хотя бы потому что Андрей никогда не заставлял и не заставит меня выбирать между вами. Ты ненавидишь предательство, а именно это вынуждаешь меня сделать — предать человека, которого я люблю, ради своего упрямства и гордыни. Если я брошу его, то начну тебя ненавидеть за то, что ты лишил меня сбывшейся мечты. Проиграю по двум фронтам.

 Отец скрещивает руки на груди и оглядывает меня, словно видит впервые, во взгляде — разочарование напополам с гневом.

 — Не ожидал от тебя.

 Я задираю подбородок и смотрю ему в глаза. 

— Тебе следовало бы. 

 Я разворачиваюсь и иду к выходу, потому что мне необходимо поскорее оказаться одной. Ком в горле душит меня, слезы катятся по щекам — их немного, но они, как никогда, горькие. Я даже предположить не могла, что самый родной мне человек окажется настолько глухим к моим чувствам и мольбам. Думала, стоит мне подобрать правильные слова — отец обязательно все поймет. 

 В номер Андрея я не иду — выхожу из отеля к бассейну и забираюсь в тень шезлонга, чтобы дать себе время прийти в себя. В течение нескольких минут смотрю на голубую гладь воды и, смахнув рукавом влажные подтеки с щек, начинаю накидывать план. Первым делом нужно узнать у Андрея, насколько он прилетел, и сегодня же купить билеты, чтобы вернуться с ним в Москву. Для себя я уже точно решила, что с отцом в Хайфе я не останусь. Он попросил сделать выбор, и я своему буду соответствовать.

37

Андрей

Яна не появляется в номере вот уже час, после чего я решаю сам ей набрать. Как там говорят? Сердце не на месте? Вот сейчас у меня примерно так. Знаю, что разговор с Семеном — квест, который она должна пройти сама без чьей-либо помощи, но, очевидно, отношения то и предполагают: ее проблема становится моей. Ей двадцать четыре, она к людям с открытым забралом и верой, Семену пятьдесят три, и он привык, чтобы мир вращался туда, куда он хочет. То, что она его дочь, смягчающим обстоятельством не является — я уже выяснил.

Еще сильно беспокоит, что Галич сдуру заставит ее выбирать между нами. Не столько за свою брошенную шкуру трясусь, сколько за Янкино состояние переживаю. Хотя за шкуру тоже волнительно: в первый раз все же женщину к себе подпустил, и сейчас уверен, что в последний. Убей как не хочется такого сценария. И не потому, что я альтруист большой и ратую за мир во всем мире, — эгоист я, и еще какой. Просто конкретно ее я счастливой видеть хочу во всех смыслах. Был бы уверен, что без Семена в ее жизни наступит тотальный праздник: плюнул бы и перетер. Но не будет так. Пусть отца у меня уже давно нет, а вот мать жива. Видимся не часто, раз в месяц заезжаю часа на два проведать и денег оставить. Жива, здорова, улыбается, и от этого на душе спокойно. Случись с ней что — весь покой насмарку.