Какая разница теперь, кто и что увидит или услышит.

Тихо, пусто, и нет никакой возможности исправить все то, что случилось. Вот сейчас взять и напиться, да только завтра я все равно проснусь.

В одиннадцать вернулся муж, принял душ и сразу лег спать. И хорошо, сил рассказывать о произошедшем все равно не было. Как большая кошка на цирковой арене, я намеряла круги из кухни в комнаты, пока не услышала в ночи знакомый надрывный кашель на лестничной клетке. Я снова шла за ней, боясь не поспеть и потерять из виду, но на этот раз все было проще — время идет, не останавливаясь; старые часы на стене отмеряют цену, все быстрее и быстрее. Теперь уже нескончаемый кашель и жар, который я ощущала кожей на расстоянии десяти метров; одышка, все сильнее замедлявшая каждый ее шаг. Проклятие великого города на болотах — туберкулез. Впереди меня всего лишь одна из многих жертв — несчастная девушка в старом платье и разбитых башмаках.

Сколько еще в этом городе умирающих от туберкулеза молодых красивых женщин? Сколько их именно сейчас, именно в это время, в эту ночь?

Маршрут все тот же; все то же здание, куда она так стремилась, все те же пейзажи вокруг. Только теперь, подойдя к дверям своей богодельни, она остановилась, положила тяжелые книжки на ступеньку и достала платок. Новый приступ кашля скрутил ее, почти лишив сил. Присела рядом со своими драгоценностями, отдышалась, потом собралась с силами, встала, постучала и через минуту пропала внутри тяжелых стен. Платок остался лежать на ступеньках; кровавые пятна и легкий узор в углу, с двумя большими заглавными буквами. Все красное, не разобрать.

Как Лена Сокольникова вернулась домой — утром вопрос остался без ответа, но самое главное — в своей постели. Сергей посапывал рядом, через темные шторы пробивался робкий осенний свет. Около десяти пришло сообщение от доктора Сухарева.

«Не волнуйся, мы его забрали. Пока лежит у Феди, сегодня сделаем гастроскопию и томограф. Результаты к вечеру — перезвоню».

Очень хреново бывает, когда время от времени в голове свой собственный томограф просыпается, Вячеслав Дмитриевич. Лучше не звоните мне вечером.

В тот же день Костик услышал свой диагноз, на следующее утро про случившееся знали все друзья. Финляндия отпала сама собой; Сергей Валентинович сел в машину и до двенадцати ночи объехал всех, кого мы считали своей семьей. В итоге набралась приличная сумма, народ воспрял духом — фирма добавит, и вот тебе поездка в Германию. Сергей возбужденно мерил шагами ночную кухню.

— Лен, тут вполне хватит на хорошую операцию, я немного в курсе цен. Надо надеяться на лучшее.

Все воскресенье, с утра до позднего вечера, я принимала звонки от Оксаны, Жени, Ирки, их мужей, даже моя Катька позвонила с вопросами о дяде Косте. Я больше не могла выносить необоснованных предположений и надежд на чудо.

— Сережа, оставь этот конверт. Поможем Ире с похоронами. Остальное потратит, как считает нужным.

— Господи, ты хоть слышишь, о чем ты говоришь?!

— Там метастазы в печень. Ему уже сделали томографию.

— Надо все равно попробовать, печень тоже теперь резецируют, и довольно успешно.

— Я еще раз тебе говорю, там поражена вся печень и все прилегающие лимфоузлы. Это без вариантов, против лома нет приема.

— И как теперь это все народу озвучить? Так всем и сказать, деньги собраны на похороны?

— Сережа, Костик в курсе всех деталей, понимаешь? От него ничего не скрывали. Он ни за что никуда не поедет и будет впервые в жизни прав. А если еще узнает, на что мы такую большую сумму пытаемся потратить впустую, не простит никогда; у него жена домохозяйка и две незамужние дочки. Лучше отложить эти деньги, поверь мне. Химиотерапию ему и так самую лучшую сделают, связей достаточно. Это последняя стадия, уже поздно! Ты же сам врач, неужели не понимаешь?! Это его осознанный выбор, лечиться здесь, и вполне рациональный.

— Не понимаю… другие хватаются за минимальную возможность продлить жизнь хоть на месяц.

— Послушай, дома в тишине и спокойствии он проживет дольше, чем после тяжелой многочасовой операции. Я так считаю.

Сергей перестал метаться и сел на кухонный стул.

— Все-таки несправедливо… раньше люди от банальных бактериальных инфекций погибали, в итоге нашли же средство! Когда уже будет хоть какой-то качественный прорыв в онкологии?..

— Тогда мы станем бессмертными, Сергей Валентинович.

— Не говори ерунду.

— Ладно, хорошо, найдут способ. Когда-нибудь. А для Костика — се ля ви, как говорится. Химиотерапия, потом еще химиотерапия, потом вообще перестанет есть, потом еще много-много всяких разных волшебных капельниц, и все. Зато сколько бабла фармкомпании загребают каждый день. Всем хорошо, кроме Костика и его соседей по палате. На новую химию, которая мало что в итоге меняет, деньги есть, а на что-нибудь другое — нет. Это как электромобиль; очень экологично и перспективно, но совершенно не выгодно дядям с бензоколонки.

— Лена, тебя несет; не заводись, я прошу. С годами ты становишься похожей на Асрян. Так Захаров в курсе и про печень тоже?

— В курсе. Ему уже все рассказали. Тем более все это глупо. Он не дурак, я говорю тебе, и поэтому сам, по своей воле, никуда не поедет. Оставь Ире и детям.

Сергей спрятал конверт в недавно установленный сейф за кухонным шкафом до нужного времени. Несколько дней прошло в полной суматохе. Все семейства нашей маленькой компании находились в состоянии лихорадки; постоянно созванивались, что-то решали, куда-то ездили, пытаясь наладить максимально эффективную логистику в новых обстоятельствах, полностью перевернувших наши планы и течение спокойной безоблачной жизни. Начались неизбежные столкновения разных взглядов на свалившееся несчастье — Оксанка предлагала совместный поход к какой-то целительной иконе, Женька — срочно привезти новомодного китайского доктора, как раз совершавшего «чес» по России. Асрян, услышав последние предложения, впала в крайне агрессивное состояние и быстро взяла управление коллективным бессознательным в свои руки — любое нетрадиционное вмешательство пресекалось на корню. Про китайца забыли тут же; а вот Оксанка все равно икону посетила, и не один раз. Хотя и в одиночестве.

Самое страшное — это первые дни после несчастья; много пережитых вместе событий приходили ко мне в гости. Та жуткая ночь, когда Славка с Костиком шесть с половиной часов выковыривали с того света пьяного водилу, приговоренного нами же к смерти[4]. Я вспоминала, как Костик ушел из больницы к фирмачам, и как потом Славка ревниво ненавидел всех анестезиологов; все ему было не так и не эдак. Смешной рыжеволосый очкарик; к тому же необратимо женатый. Редкие секунды, несколько ускользнувших моментов — длинный коридор приемного покоя, очередное ДТП, много покалеченных жизней вокруг; Костик выходит из лифта, быстрый печальный взгляд мне вслед. Елена Андреевна всегда делала вид, что не замечает. Как можно тягаться с почти двухметровым дьяволом, Костичка? Много лет помощи; тихо, без всяких потаенных мыслей и надежд.

Теперь мне хотелось услышать правду. Узнать, как все произошло, как же это случилось, тот самый шрам на Костиной голове. И не только про Чечню; я хочу узнать про Костю Захарова все до конца. Как это возможно, в наше время, когда всем на все наплевать, когда мужчины и женщины давно забыли, зачем живут, как может существовать в реальности такой человек, как Костя Захаров?

Во что мы все теперь превратились? Все, кроме Кости.

Весь ноябрь прошел в тумане и печали. Костик целый месяц провел в онкологическом центре, на отделении химиотерапии. У всех, кто считал себя причастным, расписание жизни резко поменялось. Неделю поделили и составили график дежурств — жена Ира, я, Асрян, на выходных помогали девчонки. Ездили, возили детское питание, какие-то дорогостоящие приспособления для введения химиотерапии, сопроводительные лекарства, книги и, конечно, сигареты. Сергей вел переговоры с московской профессурой, перебрав множество вариантов всевозможных светил. Однако рекомендации хоть и разнились, но совершенно не принципиально. Легкие вариации на тему последнего вздоха.

Вечерами дома царила печальная тишина, сон приходил тяжело и ненадолго. Несколько дней подряд я просыпалась к часу ночи и бродила около входной двери, прислушиваясь и не решаясь выйти. Потом снова пыталась заснуть, думая о Костике, а потом о докторе Сухареве и старенькой квартирке его мамы.

После той ужасной сцены дома у Захаровых мы не виделись много дней, а потом Славка позвонил и попросил приехать. Сергей как обычно — в субботу утром выехал на Финский за положительными эмоциями и свежей рыбкой; возвратиться должен был только на следующий день к вечеру.

Мы прижались друг к другу и целый час неподвижно просидели в темноте, прямо на полу. Теперь, после всего произошедшего, невозможно было просто так снять с себя одежду, любить друг друга, как раньше. Мир вокруг покрылся серым цветом; воздух стал мертвым, тягостное ожидание лишило нас возможности закрыться от всего и остаться наедине друг с другом. В тот день мне окончательно стало ясно — да какой степени можно чувствовать человека, когда ничего не надо объяснять, а просто мысли твои как зеркало отражают его мысли. Славка шепнул на ухо:

— Ты хотела спросить про Костин шрам.

— Хотела.

— Ничего интересного, просто повезло. Осколок почти семь сантиметров, но удачно вошел. За десять минут достал, хвастаться нечем. Через неделю он снова в операционной стоял. Так что вот. Слушай, давай поедем к нему, прямо сейчас?

— Даешь. Кто нас пустит, девять часов.

— Пустят, светил везде пускают.

Не сговариваясь — по стопке водки на ход ноги.

Пара Славкиных белых халатов, висевших в мамином шкафу еще со времен института; единственное напоминание о старой надменной женщине. На моем пришлось сильно завернуть рукава; старый фонендоскоп на шею, такси. Черт, чуть не забыли начатую бутылку. Опустевший город, и через сорок минут мы в онкологии. Видимо, белые халаты — излюбленный ход для непосвященных и не имеющих пропуска; охранник потребовал объяснений. Однако водка лишила меня остатков скромности: