– Так оно и будет, – пообещала Ольга, – вечером проверишь!

Экипаж остановился у широкого мраморного крыльца Зимнего дворца, лакей открыл дверцу и помог барышням спуститься.

– Тимофей, приезжай за нами к четырем часам, – распорядилась Ольга, – смотри не опаздывай, мы сюда выедем.

– Не извольте беспокоиться, барышня, – пообещал лакей, открывая перед девушками тяжелую дверь, – обязательно буду, ровно в четыре часа.

Девушки вошли в вестибюль и, отмахнувшись от дежурного лакея, привычной дорогой направились в покои императрицы. Слава богу, они не опаздывали, приехали даже рано. Императрица должна была еще одеваться. Лакей в красной с золотом ливрее распахнул перед ними дверь приемной государыни, и девушки тихо вошли. В большой светлой комнате с белыми, украшенными сложным позолоченным узором стенами и легкой светлой мебелью никого не было.

– Государыня еще не выходила, – обрадовалась Натали, мы можем пойти в свои комнаты, привести себя в порядок.

– Что приводить, ты и так выглядишь безупречно, – пожала плечами княжна, – прическа – волосок к волоску, платье свежее. Давай лучше здесь подождем, другие фрейлины или в спальне, или скоро будут.

Всего, вместе с ними, у императрицы было шесть фрейлин и одна камер-фрейлина Сикорская. Эту некрасивую и безвкусно одетую женщину все фрейлины дружно не любили. Ее тяжелый взгляд как будто сверлил всем спину, и казалось, что Сикорская обижена на весь свет. Только с императрицей камер-фрейлина была заискивающе ласковой и услужливой, но как могло быть иначе, ведь все они служили Елизавете Алексеевне. Четыре уже не очень молодые фрейлины были с императрицей много лет. Самая старшая, княжна Варвара Туркестанова, или Барби, как все начали ее называть вслед за государыней, высокая эффектная брюнетка лет сорока, перешла в штат Елизаветы Алексеевны от императрицы-матери. Две другие, Софи Саблукова и Катрин Загряжская были незамужними дочерьми из знатных семей, а любимая фрейлина государыни, тридцатилетняя Роксана Струдза, была дочерью молдавского господаря.

Все четыре опытные фрейлины спокойно относились к тому, что каждый год появляются одна-две молоденькие коллеги, которые быстро выходят замуж и потом покидают двор, но то, что над ними по приказу государя поставили необразованную деревенскую родственницу Аракчеева, не нравилось им всем. Поэтому новеньких фрейлины опекали, а Сикорскую всячески изводили, тонко и умно подстраивая для нее неприятные ловушки. То предлагали ей почитать государыне по-немецки, то переходили в ее присутствии на английский язык, то, быстро поняв, что ненавистная камер-фрейлина только говорит, но не умеет писать по-французски, передавали ей поручение государыни составить для гофмейстерины список французских книг.

Эта война продолжалась постоянно и, как показалось Ольге, успевшей заметить противостояние женщин в первые же дни присутствия во дворце, не осуждалась и самой государыней. Когда княжна спросила брата, как такое может быть, Алексей объяснил ей, что Аракчеева при дворе ненавидят все, и в этом вопросе, наверное, в первый раз в жизни едины даже мать и жена государя.

– Аракчеев везде насаждает своих шпионов, ему нужно всеобъемлющее влияние на государя, он, похоже, уже помешался на этом своем влиянии, – сказал ей брат. – Мой вам с Натали совет: будьте очень внимательны в присутствии этой Сикорской, следите за своими языками. Но и не бойтесь, вы честные девушки из благородных семей, вам скрывать нечего, а родные не оставят вас без защиты.

Княжна тогда поговорила с подругой, и они договорились, что всегда будут держаться во дворце вместе. Поэтому девушки приезжали и уезжали одновременно, а в покоях императрицы не расставались. Сейчас они присели на маленький диван и приготовились ждать. Ольга отказалась права: не прошло и пяти минут, как в приемную вошла княжна Туркестанова, за ней появилась Катрин Загряжская.

– Барби, что намечено на сегодняшнее утро? – спросила Туркестанову Ольга.

– Ничего особенного, никого не представляем, сейчас Роксана находится с государыней, скоро будет выход, поедем только в сиротский приют, будем там до обеда, а потом – бал у Лавалей.

– Мы тоже едем? – полюбопытствовала Натали.

– Дождемся императрицу, тогда узнаем, кто сегодня поедет. Софи отпросилась домой, у нее мать серьезно больна, – объяснила Туркестанова, – обычно в приют едут двое.

– Мадемуазель Туркестанова, вы приготовили подарки воспитанникам приюта? – раздался за их спинами резкий голос, – вчера я поручила вам разобрать сладости по пакетам.

Камер-фрейлина Сикорская с победным видом стояла в дверях, огладывая маленькую компанию. Наконец, она смогла ущипнуть эту заносчивую девицу. Княжна Туркестанова, обладавшая острым умом и язвительностью, больше всех отравляла Наталье жизнь. Тем обиднее было то, что Туркестанова как будто не услышала резкого оскорбительного тона камер-фрейлины, она лучезарно улыбнулась и сказала что-то по-английски.

– Извольте говорить на том языке, на котором я к вам обратилась! – взвизгнула Сикорская.

– Извините, Натали, – удивленно пожала плечами Туркестанова, – я свободно говорю на всех европейских языках и уже не знаю, какой мне роднее.

«Сейчас она лопнет, – подумала Ольга, глядя на побагровевшее лицо камер-фрейлины, – так ей и нужно, нечего задевать других, особенно Барби с ее острым языком».

Девушки уже попали под обаяние Туркестановой, взявшей их под опеку с первого дня пребывания во дворце. Прекрасное чувство юмора княжны Варвары, ее образованность и чувство такта делали девушку прекрасным собеседником, и хотя в ней не было глубокой религиозности, которую так ценила Елизавета Алексеевна в своей любимой фрейлине Роксане Струдза, государыня с удовольствием проводила время в долгих беседах и с Барби. В той войне фрейлин, которую возглавляла княжна Варвара, Ольга была целиком на стороне Барби, а Сикорскую, которая пока их с Натали не задевала, но смотрела на девушек тяжелым, злобным взглядом, она даже побаивалась.

Камер-фрейлина мрачным взглядом напоминала ей бабку Агафью – деревенскую колдунью, которую боялось все Ратманово. Старуху терпели в деревне только за то, что она могла, когда хотела, лечить любые болезни. Ольга заранее чувствовала приближение Агафьи к деревенской площади, в груди девушки тогда появлялось тяжелое ощущение, как будто кто-то сдавливал сердце, а ее сестра Лиза даже однажды упала в обморок, когда к ней приблизилась эта страшная старуха. Вот и с этой Сикорской находиться рядом было очень тяжело, так же сдавливало сердце, а если Ольге приходилось проводить с той в одной комнате больше получаса, у нее начинала болеть голова. Княжна спрашивала Натали о ее ощущениях, но та ничего не чувствовала. Решив, что она сама себя накручивает и нужно успокоиться, Ольга приказала себе не реагировать на присутствие Сикорской. Но ничего не помогало, сердце так же давило, а голова болела. Выручало только то, что Сикорская, спасаясь от шуток фрейлин, старалась искать себе дела в гардеробных и бельевых императрицы. Тогда все женщины радовались и, если не были заняты у государыни, проводили время вместе, слушая веселые шутки Туркестановой и дивные истории Роксаны. Сейчас, глядя на багровое лицо Сикорской, Ольга предположила, что камер-фрейлина ретируется, но она, взяв себя в руки, осталась. Ожидался выход государыни, на котором обычно присутствовали все ее фрейлины.

Дверь спальни распахнулась, и в приемную вышла Елизавета Алексеевна. Темно-синее бархатное платье с большой белой шемизеткой, закрывающей плечи и шею государыни, было целомудренно-изящным и делало стройную фигуру императрицы еще тоньше. Елизавета Алексеевна казалась совсем молодой и какой-то неземной. Будто это уже была не женщина, а бестелесное существо, таким тонким было ее прелестное лицо, и такими огромными голубые глаза. Фрейлины присели в глубоком реверансе.

– Доброе утро, дамы, – любезно поздоровалась Елизавета Алексеевна. – У нас сегодня визит в приют, я пробуду там до обеда, со мной поедут Рокси и Катрин, а остальные могут быть свободны до вечера. Вечером все будьте у Лавалей. Оденьтесь нарядно, не приезжайте в придворных платьях, только в шифрах.

Ольга с Натали могли ехать домой, это было замечательно! Дождавшись, пока императрица отбыла, девушки сообщили Сикорской, что они уезжают, и поспешили вниз.

– Как же мы уедем? – спросила Натали, – ты приказала вернуться за нами к четырем часам.

– Мы выйдем и пойдем в сторону Миллионной улицы, здесь не очень далеко, – храбро ответила Ольга, в душе сомневаясь, что это хорошая идея, но и сидеть в пустой приемной или своих комнатах еще четыре часа было глупо. Нужно было попробовать.

Они накинули капюшоны плащей и вышли на Дворцовую площадь. Холодный ветер тут же подхватил полы плащей и юбки, закручивая их вокруг фигур девушек. Они прошли не более ста шагов, когда Ольга поняла, что в тонких шелковых туфлях они далеко не уйдут. Нужно было вернуться. Княжна только хотела повернуть назад, как из окна проезжающего экипажа ее окликнул знакомый голос:

– Холи, Боже мой, что ты здесь делаешь?

Карета остановилась, и на брусчатку мостовой выпрыгнул высокий человек в длинной черной шинели.

– Ники! – обрадовалась девушка, бросаясь на шею кузену Николаю Черкасскому, – как хорошо, что ты ехал мимо. Мы отправили экипаж домой, а сами освободились пораньше. Отвези нас.

– А Алекс знает, что ты гуляешь пешком по городу в сопровождении такой же юной девушки, как сама? – спросил второй молодой человек, спускаясь с подножки и становясь рядом с братом.

– Никита, зачем волновать Алекса, у него и без этого проблем хватает, – лучезарно улыбнулась девушка, – кстати, я всегда думала, что мои кузены – рыцари, и будут защищать девушку в любых обстоятельствах.

– Наша Лаки всегда найдет достойный выход из самого недостойного положения, – развел руками Николай. – Садитесь в карету, пока весь дворец не сбежался смотреть на фрейлин, уезжающих в экипаже с молодыми людьми.

Ольга быстро юркнула в карету, за ней села Натали, потом на ступеньки поднялся князь Никита, а Николай, махнув кузине рукой, отправился в сторону Синода.