— Как я узнаю, что это именно вы?

Грянул новый кокетливый смешок:

— Ах, как я могла забыть, что таких как я, у вас, должно быть, десятки, и вы выбираете по жребию, кого из нас, ваших несчастных воздыхательниц, осчастливить этим вечерком.

И, пока Нед Аллен густо краснел и абсолютно искренне сожалел о собственной неловкости, его блистательная посетительница добавила с властной уверенностью, слишком явной, чтобы прикрывать ее масками и остротами:

— Вы прекрасно поймете, когда дойдет до дела.

* * *

— Кит!

Голос Неда Аллена, буквально накинувшегося на него со спины, был отчаянным — словно во время ночной драки. Могучее войско выступило в поход, алые знамена и раздутые на судорожный вдох ноздри воинственно трепетали. Кружка с холодным пивом, ломящим зубы, покатилась по деревянному полу вприпрыжку, разбрасывая хлопья пены, как загнанная лошадь.

— Какого черта, ты, проклятый интриган?

— Предпочитаешь светловолосых дамочек? — осклабился Кит, будучи мгновенно зажат между распаленным телом в парчовом скифском халате поверх сорочки и подвернувшейся под лопатки стеной. — Прости, забыл, забылся. Да и другой не нашлось. Будь рад тому, что есть, и сочувствуй Дику Бербеджу. Я уже говорил тебе об этом, да?

Аллен встряхнул его с неподдельным возмущением, переходяшим в ярость, и не нашел слов, чтобы выразить и то, и другое. Кит мягко напомнил:

— Мы не одни, дружок. А у моего Джорджи язык подобен колокольному — мигом разнесет по всему Лондону весть о том, что ты пытался меня убить прямо в «Розе». Или трахнуть. Как ему больше понравится.

Нед отпустил его — но только чтобы втолкнуть в свою гримерную и с грохотом захлопнуть за собой дверь, ввалившись следом. Кит рассмеялся, качая головой:

— А как больше понравилось бы тебе?

* * *

— Отец, Бога ради, не здесь, не сейчас! — Уилл озирался, и, кажется, даже трясся. — Нельзя…

Джон скривился. В жилах у этого парня, видать, совсем мало, что Шекспиров, что Арденов, пошел в какую-нибудь побочную ветвь, да вот хоть бы в Джонова братца, своего дядьку, тот еще трус и разгильдяй. Если бы Джон не был так уверен в своей супруге, то наверняка бы решил, что этот смазливый, щеголеватый и трусоватый малый, растерянно мнущийся перед ним, — не его кровь.

Джон отставил кружку. Дрянное все-таки пиво подавали в этой «Сирене», кислое и водянистое, хорошо, если не разбавляли водой прямиком из Темзы, с них станется. А впрочем, чему удивляться: за прошедшие годы, что он тут не был, ничего не изменилось.

— А так — можно? — повысил голос. — Вырядиться, как павлин, трясти гузном, спать до полудня? Забывать о семье и Боге — можно?! Вот эти вот побрякушки содомитские цеплять на себя — можно?

Из мертвенно-бледного Уилл стал пунцовым.

— Отец!

Джон поджал губы. На глазах у щенка заблестели слезы — вот еще привычка, которой Джон был искренне возмущен. Прилично ли это — рыдать мужчине, будто нежной девице?

На них начали оглядываться, некоторые пьянчуги, очевидно, в предвкушении грядущего зрелища, повскакивали с мест. И Джон решил сменить гнев на милость — не доставлять же лондонскому отребью удовольствия? Махнул рукой:

— Сядь.

* * *

— Рад тебя видеть в добром здравии, отец. Как мама? Девочки? Хэмнет?

Уилл говорил преувеличенно оживленно, но глаз не поднимал. Он хотел сменить возникшую прямо с порога опасную тему, но, зная поистине ослиное упрямство Джона Шекспира, надежды было ничтожно мало.

— Тебе следовало бы писать домой чаще, чтобы знать это, — отвечал отец. — Думать о том, что женат, что твои дети, возможно, нуждаются не только в твоих жалких подачках, но и в отце, не в деде. Думать, Уильям, головой, а не своим блудливым отростком.

В другое время Уилл тот час бы ушел: он теперь вспомнил, почему бежал из дому, куда глаза глядят. Виной тому был не захолустный Стратфорд, не беспросветная жизнь и не его желание прославиться. Виной было вот это: ослиное упрямство, непоколебимая уверенность в собственной правоте и вечное, ворчливое недовольство Джона Шекспира всем и вся. А в особенности — своим старшим сыном.

* * *

— Зачем ты глумишься, Кит? — отрывисто спросил Нед, делая к нему шаг. — Неужели так сложно — хотя бы раз в жизни повести себя, как обычный человек?

Кит смотрел на него своими непроницаемыми, то ли черными, то ли серыми глазами: светлый ободок вокруг пары бездн. Этот взгляд мог значить все, что угодно, и не значить ничего. Но, скорее всего, старый друг просто снова насмехался над ним, не отступая, но и не идя навстречу.

Так и вышло.

— Нет, ну почему ты умолк, мой Тамерлан? — Кит взял со столика какую-то склянку, повертел в руках так любовно, будто в ней был весь смысл кажущегося бессмысленным разговора. — Ты продолжай. А я, так уж и быть, постою тут и подожду, пока поток твоего красноречия иссякнет. И затем пойду — у меня сегодня много дел.

Кит ершился, ерничал, и в то же время оставался спокойным — как море, терзаемое штормом лишь на поверхности бесконечной толщи вод. Кит был такой толщей — сколько ни ныряй, никогда не поймешь, что он чувствует на самом деле.

Но, будучи честным с самим собой, Нед Аллен не мог не признать, что выглядит сейчас преглупо. Ничего не объясняя, ни в чем не обвиняя, докапывался до занятого своими мыслями Кита с идиотскими вопрошениями невесть о чем.

— Перестань называть меня так, — буркнул Нед, и вынул из его руки ставшую теплой стекляшку. Зеркало отражало их положение в обратном порядке. В зеркале развернутые плечи Кита казались еще более наглыми, чем под ладонями. — Тамерлан связал нас с самого начала, ему и тебе я обязан, а в последнее время мне невыносимо ощущать себя обязаным. Кругом я должен! Хенслоу, Джоан, ты. Ты, ты, ты, снова ты, всюду ты, куда ни кинься. На улицах вывески и листовки с твоим именем. В «Розе» все только о тебе и говорят. Зайдешь в любой кабак — а там уже толпятся поклонники великолепного Кита Марло. Что уж говорить о тех ужасных борделях, где каждый мальчишка, кажется, знает твои привычки лучше, чем я…

— Зачем же ты повадился посещать эти места, если они так ужасны? — под его ладонями Кит всего лишь пожал плечами, и так и не стал вырываться.

Неду показалось, а может — показалось его отчаянью, — что это знак.

— Потому что мне нравится обманывать себя, что там я встречу кого-то, похожего на тебя. Или тебя. Или это будет лишь пьяным бредом — но какая разница?

Кит молчал, невыносимо, жгуче, пронзительно глядя на него темными глазами, а Нед продолжал — все более торопливо, боясь, что он вспыхнет прямо у него в руках, и исчезнет, вильнув хвостом саламандры:

— Я проклинаю день, когда Саутгемптон позвал меня на ту ужасную вечеринку. Теперь она снится мне. Но не вся — только те минуты, которые ты… Зачем ты делаешь это, Кит? Зачем теперь избегаешь меня? Зачем заставил смотреть на то, как они… тебя…

Вглядываясь в лицо напротив, жадно впиваясь в него зрачками, Нед думал о лице дамы, удостоившей его своего внимания. Даже под маской было видно, как красива ее обладательница — а что красивого было в чертах Кита? Почему, почему налюбовавшись своей новой покровительницей, Нед Аллен стал забывать ее прелесть тут же, как только перед ним, в опасной близости, оказался Кит Марло?

— Я и не думал, что ты такой идиот, — усмехнулся Кит.

Не помня себя, Нед ударил его по лицу.

Не слишком сильно, но звонко — такую пощечину он мог бы дать неверной или слишком нахальной любовнице.

* * *

— Думать, — продолжал Джон, не обращая внимания на то, что его сын ерзает на стуле, будто ему в задницу кто-то всадил портняжное шило. — Думать, что ни я, ни твоя мать не вечны, что здоровье наше не столь уж хорошо, чтобы денно и нощно нянчить твоих отпрысков вместо их законного отца. — Уилл вскинул на него свои неправдоподобно синие глаза. У бабки Джона по матери были такие же, и Джон со всевозрастающим раздражением заметил, что вышивка на дублете — точь-в-точь такого же цвета. Ну и вырядился сынок — ни дать ни взять гулящая девка в поисках крепкой елды. Помнится, во времена молодости Джона, когда еще под слоем белил и румян можно было рассмотреть лицо, девки из тех, кто покраше, все пытались такие ленты то в волосы вплести, то рукава подвязать. Чтоб под цвет глаз, значит, было.

— Но Энн… — лепетал тем временем Уилл, — мы с Энн…

Джон не стал слушать жалкие оправдания. Все это было уже говорено, и не раз, а особенно часто — перед тем, как Уилл махнул хвостом да и скрылся в клоаке, именуемой Лондон. Почти полтора года уже как.

— Я под тебя Энн не подкладывал. И свечку над вами не держал. Что там Энн, чего вы там с Энн, — не знаю. Я только вижу, как каждый день Хэмнет на дорогу бегает. Папашу своего блудного ждет. А папаша побрякушками весь обвешался — и в ус не дует.

Джон отхлебнул пива из новой кружки: получше, чем то, что ему подали, а все равно — гадость. Уилл ерзал все сильнее и кусал губы. Видать, все-таки проняло. И то — достиг бы чего в том Лондоне, работу нашел, раз уж оторвался от отцовского цеха, не стал продолжать семейное дело. А так. Стыдно кому из соседей сказать — писака, драмодел, стишки кропает. Некоторые дошли до Стратфорда — не при всех и прочтешь…

— Я должен с тобой поговорить, отец! — выпалил Уилл на едином дыхании и снова цветом стал, как полотно его сорочки.

— Ребенка ей, что ли, заделал? Ходят такие слухи.

* * *

Сказанное отцом сбивало с толку. О ком он говорит, какие слухи?

— Кому? — выдавил Уилл в ужасе, представляя и не представляя, о чем могли шептаться кумушки в Лондоне и Стратфорде. Неужели о том, что некая леди, супруга некоего графа, беременна от него? Но он никогда, нигде, ни словом не упомянул о ней…