— Ну хватит уже, — сама не понимаю, как оказываюсь закинутой на плечо Марка. — Много думать вредно, я разве тебе такое не говорил? — шлепая меня по попе, интересуется Марк.

— У меня тоже сахарные пробки в ушах, — опускает меня на кровать и не дожидаясь моего согласия снимает с себя джемпер. Марина, скажи хоть что-нибудь. Ну пикни для приличия. Когда я превратилась в такую размазню?! Почему в прошлый раз я не рассматривала его тело? Все-таки жизнь несправедлива, зачем создавать такое тело? Для того, чтобы сводить с ума женщин. Ой, уже и брюки полетели. А я думала, что сначала меня разденут. Боже, какие мышцы, мамочки, и вены так выпирают. Марк забирается ко мне на кровать и пытается избавить меня от платья.

— Стой, — кладу руку ему на грудь и пытаюсь сдержать, не побоюсь этих слов, совершенную махину. — У тебя такое красивое тело, — что я несу?!

— Я в курсе, ты знаешь я над ним работаю. Почти ежедневные тренировки.

— Заметно. На тебе можно изучать анатомию, какие мыщцы. А вены… — сама провожу рукой по низу его живота. — Это… это паховые вены? Ой, черт, какие паховые, что я несу.

— Да нет, все так. Это венус пахалис, а еще ниже венус членус.

— Смешно.

— Обхохочешься.

— А может у тебя варикоз. Чего это они так выпирают? — ну что я опять несу?! Мозг, включись, родненький.

— Это вены на тебя встали.

— Тогда понятно. А какие у тебя мыщцы. Класс, — беру в ладони его лицо и начинаю вертеть его головой. — Вот это я понимаю, все что надо для демонстрации пальпации и перкуссии.

— Что?!

— На тебе идеально показывать практические навыки: и высоту стояния верхушек легких, и активность легочного края. Ой, а печень, наверное, здорово пальпировать. У меня с этим всегда проблемы.

— Боюсь не только с этим, с головой проблемы не прошли. Я понял, секса не будет, — закрывает глаза и ложится на спину, подложив под голову руки.

— Прости, пожалуйста. Это очень быстро, я так не могу.

— Ну конечно, не можешь, Марина-обломина, руки тебе оторвина. Ну что ж, наше свидание началось с необычной ноты, оно ей и закончится. Давайте, Марина Евгеньевна, у вас экзамен через четыре месяца. Демонстрируйте на мне практические навыки.

— Что?

— Пальпируй и перкутируй, вот что.

— Ну это можно или ты шутишь?

— Не шучу. Но на ночь ты остаешься у меня. Ночевать можешь в гостевой комнате, примешь душ, все дела, а утром заедем к тебе домой, ты переоденешься, и мы поедем на работу. Договорились? Заметь, я тебе уступаю.

— Хорошо. Начнем?

— Начинай, лапа моя.

Глава 21

Знать бы куда написать письмицо с жалобой на это совершенство, чтобы больше такие не рождались. Ну нельзя же так, природа! Правда, это за гранью. Лежит и улыбается. Черт, у него еще и улыбка красивая. Что сделать, чтобы он прекратил быть таким привлекательным? Может ему зуб выбить? Точно-передний! И улыбаться не сможет, и говорить. Но лицо-то останется все равно красивым. А тело! Оно ведь тоже никуда не денется.

— Остается надеть паранджу. Хотя в ней будут видны глаза.

— Что?

— Ой, прости, это мысли вслух.

— Ты меня пугаешь. В парандже я тебя не приму. Ну что ты там наперкутировала, Марина Евгеньевна? — хороший вопрос, а что я там наперкутировала?

— Мне показалось, что у тебя коробочный перкуторный звук.

— Батюшки…и что это значит? — наигранно удивляется Марк.

— Эмфизема легких.

— Кошмар. И от чего это?

— Ну… может это эмфизема курильщика?

— Мне тридцать два года, для эмфиземы курильщика нужен хотя бы стаж, не говоря уже о других факторах. Ну?

— Ну может ты курил с трех лет, вот тебе и стаж.

— Ну да, ну да, как пошел на горшок, так сразу начал тырить сигареты у злобной тетки воспитательницы. А как стукнуло семь, уже жить без них не мог. Как же не закуришь-то в детском доме. Итак, у меня эмфизема курильщика. Правильно? — глядя на эти вены я даже не могу вспомнить каковы еще причины эмфиземы. Хотя о чем я?! У него и звука-то коробочного нет. Когда мы оба прекратим друг другу подыгрывать? — Ну чего молчишь?

— Да. Эмфизема курильщика.

— Окей. Я запомнил. Для справки: я никогда не курил.

— И даже не пробовал?!

— Один раз не в счет. Я противник курения. Увижу с сигаретой-руки отобью.

— Да я вообще никогда не пробовала.

— Ну я понял, что ты вообще мало что пробовала. Продолжай, лапа моя.

— Давай на живот, я спину еще не перкутировала.

— Нет. У нас же все не по правилам. Хочу тебя видеть, поэтому только спереди. И вообще, переходи к сердцу. Мы и так уже поняли, что с легкими у меня беда.

Кто бы сказал, что я на свидании буду пальпировать своего же как бы… парня. Фу, не звучит. Ну какой он парень? Мужчина. Причем донельзя красивый. Ой, мамочки, у меня что испарина на лбу вылезла? Тихо, дыши глубже, Марина, не позорься. Вновь кладу палец на его грудь и начинаю перкутировать границы сердца. Только не смотреть на его лицо, иначе я вновь что-нибудь сморожу. Странное дело, еще совсем недавно, когда я демонстрировала на нем «китайские точки», у меня и в мыслях такого не было, я и думать не думала о его теле. Ну смазливый и что? Таких тьма. Вновь взглянула на его лицо и в который раз пожалела, что согласилась на его предложение. Этот гад преспокойненько улыбается, прищуривая глаза. Глаза ему выколоть что ли? Может в них все дело? Да, надо выколоть ему глаза и выбить зуб. И я стану его низкорослым поводырем. Боже мой, что было в этом дурацком шоколаде? Может он с какой-нибудь травкой был? В очередной раз сглатываю и вполне уверенно смотрю на Марка.

— Ну и что там с сердцем, Мариша?

— Все нормально.

— Все хорошо после эмфиземы?! Или границы сердца расширены?

— Расширены, — киваю как китайский болванчик. — Да.

— В попе два дрозда.

— Что?! — вновь поднимаю на него взгляд.

— Это рифма, Марина-пальпаторная дивчина. Ты ответила-да, я говорю в попе два дрозда. Приступай к аускультации. Очень интересно, что ты там услышишь.

— Фонендоскопа нет.

— А ты ушком. Качество, конечно, пострадает, но считай, что мы с тобой в поле. А я лежу голый на траве. И рядом никого. Ни фельдшерского пункта, ни дороги, ни единого человека. А мне так плохо дышать с эмфиземой легких. Послушайте мне сердечко, Марина Евгеньевна, — я не знаю зачем я оглядываюсь по сторонам и что хочу увидеть. Наверное, скрытую камеру. Со стороны можно подумать, что у нас какие-то сексуальные игры. Вот только вопрос зачем это нужно Марку? Я, конечно, не спец, но разве ему сейчас не надо в душ или куда-нибудь еще? — Марина Евгеньевна, может хватит думать?

— Да.

— Верховая езда. Приступай.

Ставлю руки по бокам от Марка и прикладываю голову к его груди. Поза жутко неудобная, не привыкла я держать пусть небольшой, но все же собственный вес на руках. И кое-кто мне в этом совсем не помогает, напротив, наглым образом подсекает мою правую руку так, что я оказываюсь лежащей всем телом на его груди.

— Что ты там слышишь, дочь моя? — кладет мне руку на плечо и начинает легонько поглаживать. — Что-то серьезное? — конечно, серьезное. Вместо того, чтобы слушать его сердцебиение, у меня так грохочет собственное сердце, что я не могу ни на чем сконцентрироваться. Полежать на чьем-то непозволительно красивом теле очень приятно, только пора бы и честь знать, Марина. Отрываю свою голову от его груди, и опираясь на руку, вновь приподнимаюсь.

— Патология на лицо.

— Да ладно?

— Кровожадно. На верхушке сердца систолический шум.

— Етить-колотить, и что это значит? — вновь улыбается Марк.

— Это значит, что у тебя недостаточность митрального клапана.

— О, ужас. Ты точно хорошо послушала, дочь моя?

— Лучше не бывает.

— Даже не знаю, как быть после таких новостей. Давай переходи к пальпации печени. И нежнее, лапонька, — Марк снова кладет руки под голову и ехидно улыбается. Ну почему он все это не прекратит? Главное не смотреть на его пах. Кладу руку на подреберье и в который раз поражаюсь самой себе.

— Вдох, выдох, — захожу под подреберье. — Вдох. У вас печень увеличена, Марк Михайлович.

— Так и знал, что твои пышки до добра не доведут. И намного увеличена?

— Намного. Боюсь дело не только в пышках.

— Конечно, не только в них. Это поди твоя подтируха мне ее увеличила. Так, ладно, давай пальпируй мне живот.

— А точно надо?

— Ты больным так же говоришь?!

— Нет. Но ты в трусах.

— И?

— Ну вдруг там образуется трусус бугорус.

— Чего?

— Бугор в трусах.

— Хорошо, что не пупырышка. Пальпируй.

Кладу руку на низ живота и со всей серьезностью, на которую только способна, начинаю пальпировать его живот. На трусы не смотрю, думаю исключительно о том, что я врач. Выходит с трудом, ибо я все равно цепляюсь взглядом за его тело, на которое не только приятно смотреть, но и гладить. Черт, я что уже его глажу?

— А здесь что, Марина Евгеньевна?

— Все еще хуже, — и это правда, все очень плохо. Плохо от того факта, что мне нравится абсолютно неподходящий для меня ни по каким рамкам мужчина. — У тебя какие-то уплотнения на передней брюшной стенке.

— Уплотнения?! И что бы это могло быть?

— Не знаю, может быть жировики?

— Ты обозналась, Мариша, это кубики.

— Ну да, жировые кубики, — Марк приподнимается на руки и вполне серьезно резюмирует.

— Итак, что мы имеем на выходе, я старый эмфизематозник-циррозник с митральной недостаточностью, варикозно-расширенными венами и жировиками. Как я еще жив, Мариша?

— Моими молитвами.

— Тогда понятно, — Марк хватает меня за руку, и я в считанные секунды оказываюсь распластанной на спине. — Вы получаете неуд, Марина Евгеньевна. Жду вас завтра на пересдачу в это же время и в этом же месте, — проводит рукой по моим волосам и накрывает мои губы своими. Обнимаю его за шею и неосознанно глажу его затылок, в то время, как сам Марк перемещается с моих губ на шею. Ведет дорожкой поцелуев к груди и тут меня все же останавливают какие-то силы. Нельзя над ним так издеваться.