— А я и не воротила!
— Но жить здесь ты не хотела бы…
— И ходить с расчесанными от блох ногами? Извини, нет.
— Это просто дом старый, — миролюбиво поясняет Влас. — Не вся Щербинка такая, здесь и красивые места встречаются. И нормальные люди.
Я охотно верю ему, но мне уже хочется вернуться в Москву. И опять возникает странное желание забрать Власа с собой, чтобы мне было с кем вот так посмеяться… Разве он помешал бы мне работать, если бы читал в другой комнате?
Но Малыгин внезапно рвет флер приятной иллюзии:
— Скажи, ты сделала стерилизацию?
— Что?! — я даже останавливаюсь.
Почему я не подумала об этом? Ведь, наверное, это и впрямь можно было устроить сразу, чтобы никаких больше выскобленных девочек, никаких призраков, смеющихся по углам квартиры, — пугающего до истерики абсурда моей жизни.
— Нет? Ты не сделала? — его взгляд почему-то начинает светиться. — Значит, у нас с тобой еще могут быть дети?
— Какие… Зачем тебе дети, Малыгин? Ты себя-то прокормить толком не можешь!
Этого говорить не следовало, понимаю уже секунду спустя. Невозможно оскорбить мужчину сильнее, чем я сделала только что. Отшатнувшись, Влас отходит от меня на несколько шагов, и мне уже кажется, что сейчас он бросится бежать. Но он только смотрит на меня каким-то скорбным, незнакомым мне взглядом, и это молчание тянется так долго, что убежать уже хочется мне. Потом он говорит:
— Если бы мне было для кого жить, я сумел бы найти деньги.
— Каким образом? Бросил бы любимое дело? Каким-нибудь позорным бизнесом занялся? Киллером стал бы? Или что? Жить для кого-то — это значит не жить для себя, ты это понимаешь? Это значит отречься от своей мечты, от своего призвания, даже от своих привычек только потому, что какому-то существу хочется жрать! Что в этом благородного, объясни мне! Ради чего нужны такие жертвы?
Влас делает пару шагов мне навстречу и тихо спрашивает:
— Ты сейчас меня пыталась убедить или себя? Мне кажется, что в день рождения твоей сестры я сам орал тебе что-то подобное…
— Может быть, — я тоже стихаю. — И что же с тобой случилось за это время?
Чуть отвернувшись, он рассматривает что-то видимое только ему одному, потом бросает на меня короткий взгляд:
— Я вдруг понял, что существую в вакууме. Это не потому, что вот я остался без денег, заболел и оказался ни одной скотине не нужен!
— Одной все-таки нужен, — намекаю я на себя.
— Да вообще не в этом дело! Я еще раньше почувствовал, что, как чертова белка, бегу и бегу по кругу. Из театра бегу на вечеринку, потом в клуб, еще на какую-нибудь тусовку… И лица мелькают, мелькают… Одни и те же! И разговоры одни и те же. По сути своей одни и те же, понимаешь? Сверкающее, хохочущее колесо…
— Жутковатый образ…
— Образ жизни жутковатый! Не настоящий! А я ведь артист. Я хотел найти себя в искусстве, а не в тусовке. Я хотел, чтобы все было всерьез!
Перед моими глазами опять мелькает, как он дрался однажды, и я понимаю, что этот эпизод вспомнился кстати: вот такой Малыгин на самом деле — настоящий мужик, бьющийся за свою женщину, за свою честь до крови. А все остальное, плейбойство его — это наносное, с чем он так и не смог сродниться, хотя какое-то время считал, что надо вести себя именно так, что как раз это правильно.
— Я напишу для тебя роль, — неожиданно выдаю я свой замысел.
— Что? — он смотрит на меня так, будто я пытаюсь посмеяться над его бедой.
— Серьезно. Я напишу пьесу, в которой главная роль будет твоей. Я добьюсь, чтобы тебе ее и отдали.
Влас громко сглатывает, но даже не морщится от боли, хотя вряд ли его горлу стало лучше от этой прогулки.
— Никто не делал для меня большего, — шепчет он, и я пугаюсь, что сейчас он расплачется.
Руки у него ледяные, видно, температура опять растет, я сжимаю их и дышу на его пальцы. Потом тащу Власа к своей машине:
— Хватит! Отлежись у меня. Потом можешь возвращаться к своим блохам, но умереть я тебе не дам.
— Мне надо хоть взять что-нибудь, — слабо сопротивляется он.
— Три минуты на сборы, — отдаю я команду. — Я завожу мотор.
Когда он скрывается в доме, я запрещаю себе даже подумать о том, что же наделала.
— Он поселится у меня не навсегда, — бормочу я, пытаясь попасть ключом в замок зажигания. — Мне это не нужно. Совсем не нужно.
Одна моя школьная подруга подобрала у подъезда алкаша. Сердце у нее чересчур большое, не сумела пройти мимо и позволить ему спокойно замерзнуть на тридцатиградусном морозе. Когда Люська раздела его и отмыла, парень оказался хорош, как Ален Делон. Действительно похож, я видела. Только глаза не голубые, а зеленые, что мне понравилось еще больше. И при этом не дурак, как ни странно… Люся его зашила от пьянства, вовлекла в свой бизнес, быстренько родила ему сына, и теперь Олег на нее только что не молится. А сколько женщин прошло мимо, когда он валялся на улице…
Очутившись на моем, застеленном чистым бельем диване (без меня, разумеется), Влас тоже начинает хорошеть так быстро, что я понимаю, как трудно будет вытерпеть мне положенное воздержание. Чистые волосы распушились и сияют здоровьем, а щеки розовеют от удовольствия, что делает его похожим на мальчишку — любимца всей семьи. Только у Власа — одна я. Хотя его это, похоже, пока устраивает.
— А где твои родители? — баюкая его перед сном, интересуюсь я. Раньше не спрашивала — ответ не занимал.
— Как где? Во Владимире. Ты забыла, что я оттуда?
— Я не забыла, — легко лгу я. — Просто ты никогда не говорил про родителей…
Он фыркает, как жеребенок:
— И ты решила, что я — сирота? Ты поэтому меня приютила?
— Сирот не привечаю. И ты не ребенок. Был бы ребенком, я не пустила бы тебя.
Как не пустила Дашу…
Влас обескуражен. Разве он может понять, отчего я вдруг вскакиваю и выхожу из комнаты? И ему не видно, как я сжимаю зубы… Долго еще это будет откликаться во мне? Все эти девочки, отвергнутые мной, взявшись за руки, водят вокруг меня свой чудовищный хоровод, затягивают в темную воронку, откуда без жертвоприношения не вырваться. Не отпустят… Одна рожденная мною, две не рожденных, и… И Даша. Не моя была девочка. Не мне и спасать.
— Неубедительно, — спрятавшись в темной кухне, шепчу я с ненавистью. — Я знаю, что ты не простишь мне этого… Я сама себе этого не прощу.
— Тебе тоже невмоготу об этом думать?
Влас возникает за моей спиной совсем неслышно — подкрался босиком. Повернуться к нему не могу, ведь тогда он увидит слезы. И скомандовать, чтобы немедленно вернулся в постель, тоже — тогда он услышит их. Я беспомощна перед ним, если не хочу выдать слабость еще большую. И только дергаю плечами, когда Влас сжимает их. Сейчас его ладони горячи, в них опять чувствуется какая-то неуверенная нежность, которая подкупает, заставляет замирать. Если б он опустил мне руки на плечи уверенно, по-хозяйски, я нашла бы в себе силы сбросить их. Но вот такого Власа, то ли ребенка, то ли мужчину, оттолкнуть не могу. Леннарт был таким… Только мальчишка, прячущийся внутри Власа, веселее и шкодливее. Русский пацан…
— Ты смогла ее отдать, потому что она не моя?
Смеяться или плакать? К этой вечной мужской самоуверенности невозможно привыкнуть, она всегда застает врасплох. При чем здесь он? Меньше всего я думала как раз о нем.
Но почему-то я ничего не могу ответить и на это. Мое молчание двусмысленно, я сама это понимаю, но слезы душат, не давая говорить, лишая сил. И мне уже хочется обвиснуть у Власа на руках, уткнуться лицом в чистую футболку, задохнуться его запахом, который никогда не был таким родным, как твой, и все же…
Чуть наклонившись, он целует мои волосы, прижимается к макушке щекой. Что за родственное чувство рождает эта темнота, эта всегда желанная мной тишина, которую Влас нарушает только дыханием? Мы долго стоим, прижавшись друг к другу, перепуганные и счастливые, как единственные уцелевшие после кораблекрушения люди. И я думаю, что, может, чувство постоянной уверенности в том, что тебе в любой момент протянут руку, стоит того, чтобы смириться с тем, что с кем-то придется делить завтрак? Конечно, при условии, что он сам его приготовит.
Нет! Ты слышишь? Нет. Никто никогда не займет твоего места в этом доме, в моем сердце… Он подлечится и уйдет из моей жизни. Потому что он — не ты. В мире нет того, кто может встать с тобой вровень. Только на тебя я готова была смотреть снизу вверх, как будто ты постоянно на сцене или на троне. Тебе я могла простить то, что ты так и не выбрал меня, не ушел ко мне от всего, что было в твоей жизни до меня. Не сосредоточился на мне одной, как я сосредоточилась на тебе и до сих пор не могу отвести взгляда, хотя всматриваюсь в пустоту и понимаю это. Но эта оставшаяся после тебя пустота наполнена более, чем жизненное пространство живых…
Они не нужны мне, эти живые! Ни мужчины, ни их дети… Почему ты не оставил мне ребенка?! Как я могла бояться этого? Что мне делать теперь, когда тебя больше нет?!
Влас на руках переносит меня на диван, а меня так и ломает эта жуткая истерика, с которой не могу справиться, и причин которой он не понимает и наверняка думает, что я тоскую по дочке… Как объяснить ему, что — да, и по дочке тоже, по не зачатой мною дочке, единственно желанной, теперь уже невозможной?
— Все пройдет, все забудется, — шепчет он мне в ухо, даже не целуя меня, чтобы не причинить боли еще большей.
Я со стоном мотаю головой: не понимает, не понимает! Никто не понимает, как можно одиннадцать лет рвать зубами подушку, сходя с ума от любви к человеку, которого даже нет среди живых… Даже Лера считает, что я прикрываюсь тобой, как щитом, отгораживаюсь от действительности. Считала… Что сестра сейчас думает обо мне, одному Богу известно. Ненавидит? Просто не вспоминает? Лучше бы первое, это по крайней мере значит, что я по-прежнему существую для нее. И мысль о ней проходит по душе очередным ожогом, заставляя извиваться и корчиться.
"Свободные от детей" отзывы
Отзывы читателей о книге "Свободные от детей". Читайте комментарии и мнения людей о произведении.
Понравилась книга? Поделитесь впечатлениями - оставьте Ваш отзыв и расскажите о книге "Свободные от детей" друзьям в соцсетях.