Усадив Сашу, отказавшегося и от кофе, и от чая, на диван в гостиной, я иду в спальню за главным секретом: Ленкиным комплектом черно-серого белья «Черный журавль».

— Если ты его не опробуешь в действии, — угрожала мне моя подруга, — то я обижусь на тебя сильнее, чем за подозрение в предательстве!

Это короткий кружевной топик и маленькие изящные трусики. Кладу комплект в сумку первым. С сомнением гляжу на ярко-желтую атласную пижаму: короткие широкие штанишки, кофту с отложным воротничком и четырьмя огромными пластмассовыми пуговицами размером с кофейное блюдце. Придется брать и ее, это самая новая моя пижама, остальные старые и ношеные. Захватив из гардеробной спортивный костюм, банный халат и строгое черное платье на завтра, с большой сумкой выхожу в гостиную.

— Я не переезжаю к тебе, — предвосхищаю я Сашин вопрос. — Просто у меня сумок поменьше размером нет. Только огромный чемодан.

— Жаль, что не чемодан, — улыбается Саша, забирая у меня сумку. — Может, чемодан соберешь?

— Не торопи меня, — откровенно нервничаю я. — Я еще ни с кем никогда не жила.

— Эта мысль заставляет меня летать от счастья, — шепчет Саша, поставив сумку на пол, обняв меня и прижавшись ко мне в глубоком и долгом поцелуе.

— Господин Климов! — шучу я, когда мне позволяют набрать в легкие воздуха. — Половина шестого. Вы куда-то торопились?

— Да! — соглашается Саша, снова берет сумку, меня за руку, и мы почти бежим вниз на парковку.

Дорога. Сашин дом. Подъем в лифте, которого я не помню, потому что опять задыхаюсь от сумасшедшего поцелуя. Сашина квартира. Сашина спальня. Сашина кровать. И я не успеваю разобрать свою большую сумку.

Физическую любовь между мужчиной и женщиной часто сравнивают с искусством. Имея суточный опыт плотских отношений, я бы сравнила то, что происходит между мной и Сашей, с джазом, музыкой для знатоков, для избранных. Музыканты, играющие джазовые композиции, никогда не повторяются. Каждый раз это что-то новое, даже если ноты те же самые. Кажется, что могло измениться в нас за сутки? Но мы совершенно другие, не такие, как вчера…

Это другие руки, другие губы, другие глаза… Все, как в первый раз, все удивительно и совершенно непредсказуемо. To весело и быстро, то печально и тягуче медленно, то торжественно и пафосно. И еще это… томительно предвкушающе… Томление это сродни сладкой боли, которую так боишься и так ждешь…

— Я так и не разобрала сумку с одеждой, — жалуюсь я крепкой Сашиной груди, к которой он меня нежно прижимает.

— А зачем тебе одежда? — серьезно спрашивает меня Саша, лукаво заглядывая мне в глаза. — Мне так больше нравится.

И получает подушкой. Тут же прилетает ответ в виде шлепка по…, в общем — по. Начинается новая джазовая композиция, которую мы играем вдохновенно и на бис.

— Я не покормил тебя ужином, — виновато шепчет мне Саша, целуя мои руки.

— А я не разобрала сумку, — вздыхаю я, целуя его руки.

— Я сейчас что-нибудь приготовлю, — Саша выбирается из постели.

— Полночь уже, — смеясь, напоминаю я.

— А я что-нибудь легкое, — обещает Саша и уходит на кухню.

Достаю Ленкино белье и смело его надеваю. Зеркало обнаруживается после тщательных поисков только на внутренней стороне огромного шкафа. Какой красивый "черный журавль"! Нет. Не так. Мы с ним, с этим шикарным бельем, на пару очень красивые. И что теперь делать? Идти в таком виде на кухню? На этого моей храбрости не хватит. Выручает спортивный костюм, серый с розовыми лампасами. Он прячет черно-серую кружевную красоту и утешает мою природную скромность.

— Клубника, моцарелла, руккола, бальзамический крем, соевый соус — все! — церемонно объявляет Саша, усаживая меня за кухонный стол. — Вкусно и легко. Афродизиак.

— Он тебе нужен? — дразню я любимого мужчину, отправляя в рот кусочек клубники с кусочком сыра. — Сказывается все-таки возраст?

— Получишь! — угрожающе рычит Саша.

— Что? Премию? — хихикаю я. — В виде дополнительного поцелуя?

— Не будем мелочиться! — шутливо сердится Саша. — Выпишем тебе что-нибудь покрупнее.

Я оказываюсь у него на коленях, и он меня кормит салатом, забрав в плен мои руки и не давая есть самой. Легкий ужин заканчивается тяжелым поцелуем. Это какой-то странный поцелуй. Он вдруг становится мне важен, как важен сам Саша, наши новые с ним отношения, как важны мне мои родители, моя работа в агентстве, мой родной старый дом. Меня начинает бить мелкой дрожью, словно я замерзла в теплых Сашиных объятиях. Он успокаивает меня и греет в своих руках.

— Что с тобой, Уголек? — спрашивает меня Саша, заглядывая в мои глаза.

— Уголек? — удивляюсь я. — Ты знаешь значение моего имени на языке индейцев Южной Америки?

— Да. На языке индейцев кечуа, — подтверждает Саша. — Хотел тебя удивить.

— Я удивилась! — клянусь я. — Я знала. Когда-то давно перерыла всю литературу о своем имени. Мне кажется, Уголек мне не подходит. Так называют черноволосых и черноглазых. Такое прозвище больше подходит тебе.

— Ты тоже брюнетка, — прижимается губами к моим волосам Саша. — Но Уголек ты не поэтому.

— А почему же? — запускаю руки в его волосы.

— Ты как настоящий уголек, то раскаленный и горящий, то нежный, тлеющий, то шипящий и жалящий, — Сашины губы осторожно опускаются ниже плеч и все смелее отправляются в эротическое путешествие по моему телу.

— На древнееврейском "Нина” — Богом милованная, — сообщаю я тоном девочки- отличницы. — А на греческом и грузинском — Царица. Попрошу учесть!

— Ты — мой Уголек, — не сдается Саша, легко поднимая меня на руки и унося в спальню. — Пошли пожар раздувать, а потом тушить!

Начинается совершенно удивительная неделя, проходящая по сценарию, ранее придуманному еще Холодильником. И мы с Сашей с упоением следуем выбранному режиму.

Ночуем и завтракаем у Саши. Обедаем у меня дома. Готовит Саша: меня уже баловали и французским луковым супом, и рататуем, и конфи из кролика, и кордон блю. Перекормленная обедом, я категорически ежедневно отказываюсь от ужина, и мы сразу уезжаем к Саше, иногда по ночам совершая набег на холодильник и в полночь наслаждаясь сыром или суджуком с терпким красным или нежным белым вином.

В пятницу Саша приглашает меня в ресторан, но я отказываюсь. Сегодня праздник в честь дочери Карповых — Ирины, художника-оформителя, а после подобных мероприятий у нас всегда вечеринка старых друзей и работников агентства, готовивших праздник.

Художественную ставку я делаю на последнюю работу Ирины: оформление сборника ее любимых стихов, за который она получила гран-при на международном конкурсе. Мне так нравится эта книга, что я вдохновенно пишу сценарий и собираюсь вести сам вечер, что делаю очень редко.

Первый раздел сборника посвящен стихам о цветах. Димка заказал цветочные корзины необычного набора: белая сирень для стихов Тэффи, Плещеевская фиалка, удивительные одуванчики, герои стихотворения Леонида Филатова, настоящие, сохраненные флористом с прошлого лета при помощи женского лака для волос, розы Омара Хайяма, маргаритки Игоря Северянина, лилии Анненского.

Ленка привозит мне длинное платье из темно-синей органзы с вышитыми по подолу, лифу и рукавам лазурно-голубыми незабудками.

— Смотри, какое платье-чехол под органзу длинное! — рекламирует чудесное платье, не нуждающееся в рекламе, Ленка. — И рукава длинные, и лиф высокий, и спина полностью закрытая! А незабудочки какие насыщенные, прямо под цвет твоих глаз! Мы тебе локоны навьем, бирюзовыми камушками украсим — и все! Фея цветов!

Ленка тщательно создает мой новый образ. Мы долго подбираем тени для глаз и останавливаемся на голубо-серебряных.

— Подводку обязательно! — уговаривает Ленка. — Со стрелками!

Саша уехал на какие-то важные для его бизнеса переговоры, обещал, что вернется к началу праздника. Он пришел в мою квартиру перед отъездом. Мы не обедали сегодня вместе, в день праздника я не могу есть. Ленка, завивавшая мне локоны, поздоровалась, фыркнула, хихикнула, потом тактично убежала попить чаю к Павлу Денисовичу.

— Я буду скучать, — говорит Саша, протягивая ко мне руки.

— Нельзя, локоны! — пугаюсь я, что он испортит то, что Ленка создавала вот уже второй час.

— Я осторожно, — обещает Саша, мягко притягивая меня к себе, но тут же нарушает обещание, начав перебирать мои волосы.

— Ленка убьет тебя! — зловеще обещаю я, наслаждаясь его прикосновениями.

— Я убегу раньше, — обещает Саша, порабощая мои нетерпеливые губы.


Вечер начинается с известного романса, который исполняет для дочери Степан Ильич.

В том саду где мы с вами встретились,

Ваш любимый куст хризантем расцвел,

И в моей груди расцвело тогда

Чувство яркое нежной любви…*

Именно эти строки Ирина выбрала эпиграфом к своему сборнику. Под прекрасное исполнение наши элегантные студенты театрального училища дарят всем присутствующим женщинам веточку кустовой белой хризантемы, возле Ирины ставят корзину, полную таких же хризантем, они зефирным облаком ластятся к ее ногам.

Вспоминаю, как сегодня рано утром, проснувшись, мы спорим с Сашей, еще лежа в постели.

— Почему рубашка всегда белая? — спрашиваю я.

— Не всегда, — возражает Саша. — У меня много разноцветных рубашек.

— Которые ты не носишь! — заканчиваю за него я.

— Ношу. Иногда, — ворчит Саша. — А в чем дело-то?

— Хочу понять твою странную любовь к белому цвету, — объясняю я. — И именно в рубашках.

— Классика. Что тут понимать? — удивляется Саша. — Ты же в курсе, что у белого много оттенков.

— И у белого? — моя очередь удивляться. — Ты намекаешь на модные оттенки серого?

— Нет. Я серьезно говорю тебе о разных оттенках белого, — смеется Саша. — Но мне нравится ход твоих мыслей! Есть белый, белоснежный, зефирный, лунный, белая лилия, облако, ангел, чайка, опал, лотос и даже редька…