— Температуру мерила?

— Уже упала. Я выпила жаропонижающее.

Скрежещет Вика и стискивает зубы. Я тоже молчу, как будто в эту секунду у нас нет общих точек соприкосновения и тем, которые были бы интересны нам обоим, тоже нет.

— Тебя так долго не было… Я скучала… И контрольную завалила. Каблук на любимых туфлях сломала. С Ингой поругалась. Черная полоса какая-то…

Получаю тоскливое откровение без примеси обвинения и ощущаю себя последним уродом, в качестве решения проблемы выбравшим трусливый побег. Оттираю краешком полотенца капельки пота с высокого девичьего лба и силюсь как-то приободрить Левину, когда она меня перебивает. Устало сползает с постели, шлепает через коридор в ванную и начинает издавать булькающие звуки, прощаясь с содержимым желудка.

Возвращается спустя десять минут бледная, как полотно, изнеможенно падает на влажные простыни и прикрывает подрагивающие веки.

— Может, скорую?

— Не надо. Пройдет.

Сворачивается калачиком, подползая к моему боку, укутывается в одеяло по самый нос и через какое-то время засыпает. Я же до последней буквы отыгрываю сросшееся с моей личностью амплуа ублюдка и, не глядя на экран, отбиваю Лиле сообщение.

«Ты же понимаешь, что это только начало?».

Глава 24

Сшиты на живо

Без свидетелей наши запястья.

Неосознанно стал моей частью,

Частью, частью… меня.

(с) «Худшая», Асия.

Лиля


— Лиль Романовна, к тебе курьер.

— Пусть проходит.

Отложив на край стола испещренный пометками блокнот, да я отношусь к тем динозаврам, которые до сих пор любят переносить мысли на бумагу, а не хранить их в цифровом формате, я откидываюсь на спинку кресла и тихо выдыхаю.

— Распишитесь, пожалуйста.

Выдавив из себя дружелюбную улыбку, я быстро нацарапываю стилусом свою подпись на экране небольшого планшета и забираю у паренька, одетого в красную футболку, красные брюки и красную же бейсболку, небольшой букет самых обычных ромашек.

Белые солнца упакованы в светло-коричневую крафтовую бумагу, перевязаны нежно-салатовой атласной лентой и вызывают у меня бурю дичайшего восторга, хоть я и обещала себе больше не принимать подарков от Крестовского и отправить очередного посыльного восвояси.

Позавчера были маленькие очаровательные фиалки. Вчера — коробка моих любимых круассанов. Два — с сырным кремом, один — с малиной. Сегодня — ромашки. А что завтра? Приглашение поужинать и закончить вечер в номере какого-нибудь баснословно дорогого отеля?

Я понимаю, что сама дала Игнату сто и один повод считать, что ничего между нами не кончено, оттого мне так сложно винить его за агрессивный неистовый напор и шквал сообщений, вытаскивающих наружу все больше и больше пронзительных воспоминаний и кирпичик за кирпичиком ломающих мое хлипкое сопротивление.

«Первые твои гонки, когда я пустил тебя за руль моего Марковника и ты по счастливой случайности уделала Илюху. Может, повторим?».

«А лучше, рванем с ночевкой на дачу? Распалим костер, будем жарить сосиски и смотреть на звезды. Хочешь?».

«Или мотнем в аэропорт и возьмем три билета в Сочи. Сами отдохнем, и Варя подышит морским воздухом».

Последнее эсэмэс, полученное в начале обеда, когда я завариваю кофе и опрокидываю его на Катин отчет, срывает чеку с гранаты моего терпения и обрушивает на голову четкое осознание: дальше тянуть просто нельзя. Нужно встретиться с Крестовским, разрешить все, что между нами накопилось, и выстроить допустимые личные границы, через которые перешагивать нельзя.

Да, мне было бы намного легче это сделать, оттолкни я Игната тогда в ресторане или не позволь себе лишнего в его автомобиле, но случилось то, что случилось. Прошлое, к сожалению, не может быть переписано по взмаху волшебной палочки, но в настоящем мы можем быть двумя рассудительными, ответственными, трезвомыслящими людьми. Ведь так?

В конце концов, я глубоко замужем, Игнат практически женат. И нас не объединяет ничего, кроме моей дочери, не знающей, кто ее настоящий отец, и безумного не имеющего нормального объяснения влечения.

— Кать, я в «Кросс групп». Без большой надобности не звони.

Пронесшись по офису, как смертоносный ураган, и уронив две кружки, один телефон и гору бумаг, я вылетаю из здания бизнес-центра напрочь выбитая из состояния душевного равновесия. Ковыряю носком стильных кроссовок на высокой платформе асфальт, то и дело одергиваю край светло-бежевого атласного топа на тонких бретельках и никак не могу избавиться от несуществующих пылинок на такого же цвета классических штанах.

Путаясь в собственных подгибающихся ногах, я запрыгиваю внутрь подъехавшего такси с желтыми полосами на белом боку и также стремительно врываюсь в приемную принадлежащей Крестовскому фирмы.

— Здравствуйте. Чем могу помочь?

— Добрый день. Скажите Игнату… Дмитриевичу, что к нему Аристова Лилия Романовна.

— У вас назначено?

— Нет, но…

— Тогда придется подождать, он сейчас занят.

Медленно закипая, я раскрываю рот, готовясь выдать десяток аргументов, призванных убедить вымуштрованную секретаршу в том, что мне крайне необходимо попасть к ее шефу. А вместо этого оказываюсь в надежных крепких объятьях Дмитрия Алексеевича, грациозно выплывающего из кабинета Креста в этот момент.

Отец Игната шутливо взъерошивает мои и без того растрепанные волосы, подмигивает лукаво и улыбается широко, безумно сильно напоминая своего сына в эту секунду.

— Лиля, милая, какими судьбами? К Игнату приехала рабочие моменты обсудить? Это хорошо, это правильно. Я к тебе на следующей неделе заскочу по нашему вопросу, если не передумала. Так, Аннушка, сделай-ка нашей гостье твой фирменный капучино с ореховым сиропом.

Дезориентировав меня бронебойным обаянием, Крестовский-старший провожает покровительственным взглядом убегающую исполнять его указание девушку, после чего поворачивается ко мне всем корпусом и серьезнеет, в одно мгновение теряя и беспечность, и задор.

— Ты не кипятись, милая. Не спеши бить посуду. Чего удивляешься, глаза выпучила? У тебя же на лице все написано. Это тогда вы с Игнатом были молодые, импульсивные… Неужели, не повзрослела, девочка? Выслушай сначала его, сама выскажись. Может и получится починить то, что сломали?


Этот как всегда мудрый, полный неиссякаемой энергии и гармонии мужчина напоследок сжимает меня в мягких, словно шелковое одеяло, объятьях, и удаляется, едва слышно шепнув:

— Удачи, дочка.

И у меня от этого ласкового обращения, от которого я порядком отвыкла, щемит за грудиной и слезы выступают на глазах. Так что какое-то время я банально трачу на то, чтобы сморгнуть излишнюю влагу и перестать выглядеть, как маленькая расстроенная панда.

Справившись с приступом ненужной ностальгии, я коротким стуком предупреждаю Игната о своем прибытии и вхожу внутрь чужого просторного кабинета с величием королевы. Правда, из королевского во мне только криво налепленный на физиономию фасад-маска, в душе же царят полнейшая сумятица, хаос и неразбериха.

Осматриваюсь вокруг, невольно фиксируя прочный дубовый стол с грудой документов на нем, приютившуюся на тумбочке в углу кофемашину и вызывающие вздох восхищения панорамные окна. Поправляю сползающую с плеча бретельку топа и невольно выдаю всю степень волнения, демонстрируя Крестовскому свои дрожащие пальцы.

— Садись, Лиль. В ногах правды нет.

— Нигде ее нет.

Роняю безотчетно и ловлю такой же сардонический смешок от Игната, выдвигающего для меня высокое кожаное кресло, а затем направляющегося к двери, чтобы забрать у вышколенной в лучших офисных традициях Анны чашку с моим кофе и отдать безапелляционным тоном приказ.

— Меня ни для кого нет.

— Но…

— Ни для кого.

Четко обозначив свои намерения, Крестовский свободной рукой запирает замок, отрезая нас от всего мира, приносит мне любимый капучино и располагается напротив, проводя понятный ему одному анализ.

Прикипает вдумчивым взглядом к моему виску, перемещается к переносице, спускается вниз — к моим приоткрытым губам, и застывает у выпирающей ключицы.

И от этого жгучего внимания меня прошибает то ли током, то ли молнией, то ли чем-то еще позабористей. Отчего язык липнет к нёбу и отчаянно пересыхает во рту.

Предчувствие неминуемой грозы топорщит волосы на загривке, заставляет горделиво вздернуть подбородок и приготовиться к противостоянию, в котором я обязательно потерплю поражение.

Только в темнеющих безднах цвета темного шоколада вместо осуждения плещется раскаяние пополам с полынной грустью.

— Мне стоило еще в прошлый раз спросить у тебя… Почему ты соврала про аборт и уехала в Питер? Почему, Лиль? Не поверю, что разлюбила.

В присущей ему резковатой манере отрывисто чеканит Крест и тянется к графину с водой, чтобы промочить горло. Мне же приходится опустить ресницы и собрать в кулак все свое мужество прежде, чем очертя голову прыгнуть в ледяной омут, откуда нет возврата.

— Я любила тебя, Игнат. Господи, ты даже не представляешь, как сильно я тебя любила. Но, если бы я тогда не ушла, я бы не выносила Варю…

Глава 25

Ты всегда будешь светом, а я твоей тенью.

Словами ранила больно, оказалось смертельно.

Счастье было так близко, и мы это знаем.