Она уставилась на счет.

– О, боже, – прошептала она.

– Еще один счет, который ты не оплатила. По нему еще и начислены пени за неуплату в срок.

Она сжала губы.

– И я готова поспорить, что ты не оплатила его, потому что превысила лимит по кредитным картам в Черную пятницу[100]. Примерно так, да? – обвинила я ее. – Мне придется снять все деньги, отложенные на колледж, деньги, которые я зарабатывала годами, чтобы оплатить счет. Потому что если я не сделаю этого, мы потеряем дом. И тогда что, а? Что тогда?

– Пейтон, я уверена, что мы можем найти какой-нибудь другой способ заплатить, – сказала она. Ее пальцы свернули счет в крошечный квадратик, словно с помощью его физического уменьшения ей было проще игнорировать его важность. – Не делай из мухи слона.

Я злобно выругалась.

– Это не муха. Это и есть слон! У нас тут слоновья гора долгов. И слоновья гора хлама.

Я схватила ее за плечи и затрясла – так сильно, словно могла вытрясти из нее болезнь и всю дурь. Счет упал на пол – крошечный белый квадратик, достаточно большой, чтобы разрушить все мои мечты.

– Отстань от меня, – выдохнула мать, вырываясь из моих рук.

– Если бы я только могла. Но я застряла тут с тобой, застряла без возможности оторваться от тебя. Нью-Йорк! Кого я пыталась обмануть?

Теперь мы обе плакали. Я пересекла комнату и бросилась на кровать.

– Мы обе пленницы этой мусорной свалки, и мне никогда не выбраться отсюда, не уехать куда-нибудь подальше, я никогда не смогу жить собственной жизнью. Мы обе похоронены здесь, это место – могила, а я словно охранник при трупе.

– Я не труп.

– Но ты не живешь!

– И ты не охранник при мне, это я тебя охраняю, – сказала она. В ее взгляде появился гнев – а его я не видела уже очень давно. – Если ты вдруг не заметила, то мама здесь я.

– Не смеши меня. Я мечтала о маме. Я нуждалась в маме. А вместо этого получила дом, полный хлама.

– Пейтон, я люблю тебя – ты же знаешь это. Я люблю тебя больше всего на свете.

– Больше своих вещей? Больше своего горя? – продолжала спорить я, но моя раскаленная добела ярость уже затухала, погашаемая поднимающейся волной отчаяния. Я вздохнула. Какой был смысл в том, чтобы ранить ее? Это ничего не изменит. Со смирением в голосе я сказала:

– Может, ты и любишь. Может, я просто не вижу этого из-за стены вещей между нами.

– Мне очень, очень жаль, правда.

Неужели моя мать на самом деле сейчас признавала часть ответственности.

Она подошла к стопке набросков с одеждой из обоев, лежащей на моем столе.

– Я так хотела, чтобы ты следовала за своей мечтой.

– Ага, ну, теперь этому не суждено случиться. На моем счету останется примерно пятьдесят семь центов, когда я заплачу по этому счету. А без денег на покупку тканей я не смогу сделать портфолио с образцами моделей. А без этого у меня нет шанса получить стипендию. Так что мне не попасть в колледж в этом году. Ну и что, всегда же есть «когда-нибудь», да?

Мама вытащила из рукава платок и промокнула глаза. Во мне снова поднималась волна раздражения. Во мне не осталось ни капли энергии, чтобы сочувствовать ее грусти. Мне было достаточно своей.

– Пожалуйста, просто уйди, – сказала я.

Она двинулась к двери, бросив последний взгляд на мои наброски.

– Подожди! – окликнула я ее.

Она развернулась, и надежда в ее взгляде просто убила меня. Нет никакой надежды, мам, неужели до тебя не доходит?

– Возьми, – я всунула ей в руки стопку своих дизайнов из мира моды для гигантов. – Закинь их на какую-нибудь груду хлама. Кажется, я видела пару дюймов свободного пространства где-то в подвале.

49

Я не пыталась скрыться от мира, когда мы с Джеем расстались, – я была не из тех девушек, которые предпочли бы свернуться в калачик и умереть, – но я была несчастна. И мне все еще было грустно. И обидно, хотя я не была уверена, на кого именно злилась – на Джея, за то что раздел меня перед всеми, хоть и не нарочно, и бросил или на себя, за то что хранила секреты, которыми должна была поделиться с ним. Между нами было нечто прекрасное, а мы все профукали.

Я скучала по нему. Скучала по его смешным воплощениям, по нашим разговорам о кино и актерском искусстве, по нашим сообщениям с пожеланиями доброго утра и спокойной ночи, а еще по тому, как мы делились друг с другом лучшими и худшими событиями прошедшего дня после школы. И я очень скучала по тому, какой я ощущала себя рядом с ним: красивой, нормального размера, ценимой.

Я с головой погрузилась в школьные домашние задания, чтобы не купаться в жалости к самой себе. Школа оставалась школой – такой же, как и всегда. Или даже такой же, какой она была до того, как мы с Джеем стали встречаться.

Тим извинился передо мной за то, что проболтался.

– Блин, прости, я просто был очень пьян, – сказал он, когда мы вышли с урока истории во второй понедельник января.

– Ты был не просто очень пьян.

– Ладно, ладно, я был пьян в стельку.

– Это не оправдание. Ты испортил мне все. Я все еще злюсь на тебя.

– Ну, я же сказал, прости, что тебе еще надо, блин?

– Знаешь, Тим, если бы ты больше использовал свой мозг и принимал меньше веселящих веществ, думаю, ты мог бы создать весьма прибыльный бизнес в качестве частного детектива после окончания школы.

Тима, казалось, впечатлило мое предположение, но лишь на мгновение, а потом он взглянул на меня щенячьими глазами и спросил:

– Так ты меня прощаешь?

– Проехали.

Он улыбнулся:

– Когда я получу вторую работу по истории?

– Эм-м-м… Никогда.

– Что? Но ты должна мне, Пи.

Я пробормотала ругательство себе под нос. Этот парень был тем еще кадром.

– Что ты сказала? – спросил он.

– Два слова. Один палец, – ответила я с соответствующим жестом.


Фурор Показа титек окончательно иссяк, когда наш директор не вернулся в школу первого февраля. Школа гудела от слухов: его арестовали за растрату школьных денег, он сбежал в Лас-Вегас с любовницей, его застрелили из проезжающей мимо машины – и официальное заявление, что он ушел на пенсию в связи со слабым здоровьем, было принято большинством за надуманный предлог.

– Людям неинтересна настоящая история, особенно если она скучная или неудобная. Им нужна грязь, а не правда, – проницательно заявила Хлоя.

Мне было жаль директора Переза, но я была эгоистично рада, что больше не являлась центром внимания в Лонгфорд Хай.

День святого Валентина был ужасен. Повсеместная демонстрация романтического блаженства других людей только усиливала мою тоску по Джею. Половину урока математики Зак показывал мне все полученные им валентинки и клеился ко всем одноклассницам, включая меня. Парень Брук заполнил коридор возле моего шкафчика бесчисленными красными воздушными шарами с гелием, и все мои раздраженные попытки распихать их в стороны были тщетны.

– Прекрати быть Гринчем – похитителем любви, – сказала Хлоя, глядя вверх на дрожащую красную массу. – Мне кажется, что это очень романтично.

Ей легко было говорить – она не страдала от жесточайшего приступа цинизма, вызванного разбитыми мечтами о любви. А еще она была слишком низкорослой, чтобы свисающие ленточки щекотали ей лицо. Я достала из пенала циркуль и протыкала себе взрывающуюся дорожку через воздушные шары к своему шкафчику. Хлопки заставили нескольких ребят нагнуться, Брук на меня закричала, но мне показалось, что я видела мимолетную улыбку на лице Джея, когда полопавшиеся шары обсыпали всех стоящих под ними дождем из розовых конфетти.

Я все еще отряхивала разрозненные издевательские крупинки конфетти со своей куртки, когда дошла до дорожки к своему дому и увидела что-то, стоящее у передней двери – я сразу предположила, что это очередная онлайн-покупка моей матери.

Как ни странно, но наши с мамой отношения немного улучшились за месяц, прошедший после нашей бурной ссоры. Хлоя сказала мне, что это произошло, потому что я выговорилась. Я же считала, что я перестала надеяться, будто что-то может измениться. Я смирилась с неоспоримой истиной, что мне ее не изменить. Без надежды не было разочарования, а без разочарования было намного меньше враждебности и возмущения.

Возможно, я это выдумала, но мне казалось, что она тоже изменилась. Она перестала разыгрывать карту жалости, ее волосы были чистыми и расчесанными, и уже целых несколько недель, возвращаясь со школы, я не видела у нас на крыльце новых доставок из онлайн-магазинов.

Поэтому сегодня увидеть нечто, стоящее у нашей двери, было для меня сюрпризом. Вот только это была не покупка. Это был большой черный пакет для мусора, и он был полон. Не смея на что-либо надеяться, я распутала завязки и заглянула внутрь. Мешок был набит газетами, сгнившими объедками с кухни, а еще там был сломанный красный зонтик. Вау.

Я оттащила пакет к тротуару, чтобы его забрали с завтрашним мусором, и уже собиралась обойти дом, чтобы подняться в комнату привычным путем, когда любопытство взяло верх надо мной. Я отперла дверь, распахнула и быстро заглянула внутрь. Узкий проход, почти очищенный от мусора, соединял дверь с подножием лестницы.

Вот это да. Моя мать на самом деле очистила несколько ярдов от хлама. Оторопев, я сразу же запретила себе радоваться этому событию. Мы все это уже проходили. Каждые несколько лет моя мать принимала решение «навести порядок» и энергично принималась выбрасывать мусор. Но стоило ей лишь начать, как она сразу бросала это дело.

Если нет надежды, то нет и разочарования, напомнила я себе, отправившись в свою комнату привычным маршрутом.

Я отказалась от надежды поступить в школу моды в этом году, но я была решительно настроена попробовать снова в следующем году. Джим отказал мне, когда я попросила его устроить меня на полный рабочий день – «Тебе нужно поступить в колледж, Пейтон», – но в итоге все же принял меня. Я была хорошим работником и нравилась ему больше, чем Стив и Тори.