– Я имею в виду ваш бар. Тот, что куплен на, так сказать, представительские деньги.

Евгения уже откровенно ничего не понимает.

– Мой бар? Представительские?

– Ладно, не буду вас больше мучить! – Ирина отодвигает в сторону с обычной полки вазу с шефскими гвоздиками, пустую хрустальную пепельницу и открывает незаметную за ними дверцу.

– Вот это да! – ахает Евгения. – А как же ваш «сухой закон»?

– Так я же говорю вам, представительские! То есть, на случай, если к хозяину кабинета придет важный гость. Разве главный бухгалтер не важный?

– Важный. А там и рюмки есть? – Евгения пытается заглянуть в шкаф поверх ее плеча.

– И рюмки. И посуда. – Ирина открывает другую дверцу – этакий мини-сервант. – Есть и где эту посуду помыть.

– Я видела. А спальни здесь нет?

– Спальни нет. Есть комната отдыха, но в кабинете у шефа. Хватит словес! – решительно говорит она. – Пора знакомиться! – Вынимает из кармана юбки апельсин и большую шоколадку. – Пожалуй, коньяк – это круто. А вот «Мадеру» можно попробовать.

– Сюда никто не зайдет?

– Валентин Дмитриевич такой привычки не имеет. Он предварительно звонит… Я у вас первый гость, или к вам уже кто-то заходил? – В ее голосе звучит плохо скрываемый интерес.

– Были. Начальник охраны пытался преподать правила дурных манер.

– Он вам понравился?

– Как может понравиться такой хам?!

У Евгении мелькает мысль, не слишком ли она откровенничает с незнакомым человеком, но ее возмущение манерами Эдуарда Тихоновича так велико, что она не хочет отказать себе в удовольствии высказаться по этому поводу. В конце концов, та, кто увлекается подобным мужчиной, должна быть готова к тому, что другим женщинам он может совсем не понравиться!

– Кому поп, кому попадья… – неопределенно говорит Ирина, и вдруг будто открывается клапан котла и горячий пар со свистом вырывается наружу – так начинают клокотать в ней эмоции. – Я – идиотка! Круглая дура. Знаю ведь, что он за человек, но с каждой вновь появляющейся женщиной я стараюсь сойтись накоротке, чтобы хоть как-то контролировать ситуацию и выведать, не положила ли она глаз на дорогого сердцу Эдика?! Это как болезнь, от которой нет лекарства.

По щеке ее скатывается слеза.

– Я же видела, как он на вас смотрел! И подумала: еще одна!.. Вы его выгнали?

– Я вежливо попросила его покинуть кабинет.

– Теперь он станет вас преследовать, пока не добьется своего… Так было и со мной.

Она задумывается. Какая-то мысль ее тревожит, но она пока ее не высказывает.

– Не замужем?

– Разведена. – Евгения намеренно не уточняет, что тому событию меньше месяца.

– Значит, препятствий нет, – бормочет Ирина, будто в забытьи.

Евгении становится жалко ее.

– Если вы обо мне, то ошибаетесь, у меня есть жених. Он не посмотрит, что ваш главный охранник – такой шкаф, наподдаст, мало не будет! – совсем по-детски хвастается она.

И удивляется, как на глазах оживает от такого пустячного заверения убитая горем женщина.

Вот тебе и Ларошфуко! Выходит, не про русских он сказал, будто умный не может быть влюблен как дурак. Это француз не может, а русский не только может, но еще и других успокаивает: любовь зла – полюбишь и козла! Так-то!

– Ты меня презираешь? – безо всякого перехода обращаясь на ты, спрашивает у нее Ирина.

– Жалею, – честно отвечает Евгения.

Главный бухгалтер открывает штопором бутылку и разливает понемногу в бокалы.

– Приспичило шефу референта завести, – грустно говорит она. – Неужели на эту должность мужика не нашлось?

– Что ты себя обманываешь?! – возмущается Евгения, тоже отбросив выканье. – Разве дело во мне?

– Я знаю, в нем!

– Ничего ты не знаешь! Все дело – в тебе! Ты по своей сути рабыня, и, если не сможешь себя пересилить, у тебя всегда будет хозяин, ты всегда будешь пребывать в аду ревности и скрипеть зубами от бессилия.

– Откуда ты это знаешь? – удивляется Ирина ее неожиданному мудрствованию.

– Мне объяснил один умный человек. Формы рабства ведь разные бывают. Такая, как у тебя, – самая мучительная. Та, что была у меня, – самая разрушительная.

– И ты вылечилась? – с надеждой интересуется ее нежданная наперсница.

– А как ты думаешь? – спрашивает Евгения.

Глава 10

Кончается лето, кончается лето! Осталась всего пара недель…

Это поет Виталий. На что там он намекает?

– Ты уже была на море?

– Увы, – вздыхает Евгения. – Да и от самого лета осталась не пара недель, а всего четыре дня. И ничего не светит!

– Как сказать. Я вон тоже не был на море, а надежды не теряю.

– Тебе легче. Ты сам себе хозяин, а я?

– Представь себе, – он обнимает ее за плечи и подводит к окну, будто и вправду хочет показать среди толпящихся друг за другом многоэтажек искрящееся синее чудо, – «Ты проснешься на рассвете, мы с тобою вместе встретим день рождения зари…»

– Что это ты вдруг распелся? – шутливо недоумевает Евгения и осторожно высвобождается из его объятий. – Если у нас сегодня вечер советской песни, то давай я хоть гитару возьму.

– А я возьму тебя!

Он целует ее, и Евгения опять ловит себя на том, что если поцелуи Аристова бросали ее в жар, то поцелуи Виталия – в холод. Почему она медлит с ним объясниться? Мол, так и так, Виталик, твоя близость меня не волнует, мое сердце от твоего не зажигается. Почему у нее не поворачивается язык, глядя в его преданные глаза, сказать правду?

Опять в ней подняла голову рабыня? А еще Ирину поучала! Значит, прав был Чехов, что раба надо выдавливать по капле и от него не враз избавишься.

А главное – людское мнение. Ох это людское мнение! Евгения невольно смотрит на себя глазами постороннего наблюдателя. За небольшой срок – трое мужчин! А если она откажется сейчас от Виталия, будет четвертый, пятый? И она покатится по наклонной плоскости? Что делают другие женщины, когда ищут своего мужчину? Неужели спят со всеми, кто им приглянется? И каждый раз убеждаются: нет, не этот!

– О чем все время размышляет моя благородная? – опять обнимает ее Виталий.

Как назло, он по природе мужчина ласковый. Ему все время хочется ее обнимать, целовать, гладить, а ей стыдно его отталкивать. Но чем дольше она это терпит, тем хуже ей приходится.

– Первый рабочий день, – говорит она неопределенно.

– Да, ваш Валентин Дмитриевич – большой оригинал.

– Ты его знаешь?

– А кто из производственников его не знает? Каков бы ни был наш город, для крупного бизнеса он все же маловат. Вот мы и сталкиваемся друг с другом…

– Ты, кроме магазина, еще чем-нибудь занимаешься?

– Конечно. Что такое магазин? Стационарное налаженное предприятие. Заниматься только им мне было бы скучно. Пусть госпожа референт не забивает свою хорошенькую головку чужими проблемами!.. Кстати, ваш президент ввел в своей фирме такой порядок: раз в две недели каждый работник имеет право взять один день для своих нужд.

– Думаешь, мне это удобно?

– Думаю, нормально. Он должен понимать, что ты осталась без отпуска. И что такое – один рабочий день? В четверг мы уедем, в воскресенье вернемся. Ты все успеешь. В среду приезжает твой сын, в четверг у них собрание в школе. За два дня ты все ему приготовишь. Думаю, ничего страшного, что в десятый класс он пойдет без тебя.

– Откуда ты все это знаешь? – изумляется Евгения. Она не обрадована, а скорее насторожена, и это сбивает его с толку.

– Поговорил с твоей мамой, когда ты была в душе.

– Что ты ей сказал?

– Правду. Что сделал тебе предложение, а ты взяла время подумать. Она меня предупредила, что твой бывший муж был тяжелый человек и, возможно, ты не сразу захочешь повторить свой печальный опыт…

Надо же, он нашел общий язык даже с ее мамой! Считает будущей тещей?

– Что еще сказала мама?

– Вера Александровна считает, что мне нужно познакомиться с Никитой.

– О Господи! – Евгения бессильно присаживается на кухонный табурет. Если она начнет знакомить с Никитой всех своих любовников, что станет думать о ней сын?!

– Чего ты так переживаешь? Все произойдет не прямо сегодня, ты еще успеешь привыкнуть! Кстати, – оживляется он, – я позвонил в «Жемчужину» – первоклассный дом отдыха, директор обещал забронировать за нами люкс.

В конце концов она против ожидания начинает проникаться его идеей и опять задумывается. В прошлом году они были с Аркадием на базе отдыха геологов. Жили в домиках. Еду готовили сами – тот еще оказался отдых! И она помнит, как были одеты фифочки из фешенебельного санатория! Одни их спортивные костюмы стоили дороже всего ее гардероба.

– На тебя сегодня ступор, что ли, напал? – тормошит ее Виталий.

– Мысленно просматриваю свой прикид и могу сказать, Таля, он вряд ли соответствует «Жемчужине»!

– Только и всего? Это все твои печали? – веселеет он. – Родная, мы рождены, чтоб сказку сделать былью! Поверь мне, все будет как надо!

И Виталий тащит ее в постель, словно немедленно хочет получить награду за свои хлопоты. Но на этот раз он не торопится, и как она ни отбивается, ни провоцирует его на скорейшее окончание интима, который ее тяготит, доводит дело до конца. Чувствуется, что он читал соответствующую литературу и кассеты с надписью «крутая эротика» смотрел. Он таки заставлял Евгению соучаствовать! А потом, смеясь, читал ей Пушкина:

– «И, распаляясь боле, боле, и пламень, и восторг мой делишь поневоле!» Разве тебе не было хорошо?

– Было.

– А почему ты сопротивлялась?

– Не знаю, – рассеянно говорит она и притворяется засыпающей.

Он крепко обнимает ее и через минуту спит, уткнувшись в волосы Евгении, а она еще некоторое время лежит без сна, чтобы ответить на его вопрос самой себе: «Я сопротивлялась потому, что не хочу подменять чувства голым сексом. И если в какой-то момент я испытываю нечто, определяемое словом, которое так не нравится Маше, то к любви, которую я жду, это не имеет никакого отношения!»